Евгений Ищенко – Привет, Я! (страница 4)
Артём закрыл ноутбук.
Прошёлся по квартире. Стиральная машина уже перешла на отжим и гудела с надрывом, будто внутри кто-то боролся за жизнь. Телевизор всё ещё бубнил на кухне, и он выключил его. За окном — чернота, дождь, редкие фонари.
А где-то далеко было море.
В Александровске он вырос с запахом моря. Потом четыре года прожил в Хабаровске, учился на филфаке — и отвык. Потом вернулся на остров, но не в Александровск — сюда. В город без моря.
Иронично.
Он задёрнул штору. Почистил зубы. Выключил свет. Лёг.
Тишина. И дождь — ровный, бесконечный, безразличный.
Артём уснул.
Ему снилась дорога.
Мокрая, разбитая, с лужами, в которых отражалось серое небо. Сопки по обеим сторонам — тёмные, мохнатые от ельника. Низкие облака цеплялись за вершины. Перевал.
Он сидел на заднем сиденье.
Ему восемь.
Ноги не доставали до пола. На коленях лежал маленький синий рюкзак с нашитой ракетой. Внутри что-то тихо звякало при каждой кочке — тонко, стеклянно, как маленькие колокольчики.
Впереди — папа за рулём. Мама рядом, на пассажирском. Папины руки на руле — большие, крепкие, в рыжих волосках. Мама что-то говорила. Слов он не слышал, только голос — тёплый, спокойный.
Дождь бил в лобовое стекло.
Дворники метались из стороны в сторону и не справлялись. Ветер ударил в борт. Машину повело. Папа сказал что-то маме — коротко, напряжённо. Она замолчала.
Потом всё случилось сразу.
Грохот. Скрежет.
Машина ушла вбок, и мир начал вращаться — медленно, почти торжественно, как бывает только во сне, хотя внутри сна всё было по-настоящему. Мамин крик — или не крик, а резкий вдох, будто ей не хватило воздуха. Папины руки на руле побелели от напряжения.
Он вцепился в рюкзак. Там что-то звякнуло — тонко и чисто, сквозь грохот.
И он закричал с заднего сиденья:
— Папа, влево!..
Артём открыл глаза.
Темнота. Тишина. Дождь за окном — ровный, мерный, по карнизу.
Сердце стучало гулко, быстро, почти в горле. Во рту был привкус металла. Руки мокрые. Футболка мокрая.
Левая рука сама, раньше мысли, скользнула к правой ключице. Под пальцами — тонкий рубец. Шрам был на месте.
Артём выдохнул. Медленно. Длинно.
Двадцать четыре года — один и тот же сон. Одна и та же дорога. Один и тот же крик.
Он повернулся на бок, натянул одеяло до подбородка. Дождь стучал по карнизу.
Ровно.
Ровно.
Ровно.
Он снова уснул.
Будильник зазвонил в 7:15.
Артём открыл глаза.
Потолок. Трещина в штукатурке, похожая на реку с притоками.
Левая рука — привычно, раньше, чем он проснулся полностью, — скользнула к правой ключице.
Пальцы прошли по коже — гладко. Шрама не было.
Правая рука поднялась к виску. Над правым ухом — тонкий рубец.
Артём сел на кровати. Спокойно. Так садятся люди, для которых утро начинается не с потягивания, а с проверки. Очки нашли своё место на носу.
Потянулся к тумбочке. Телефон лёг в ладонь привычно. Экран блокировки — серый фон, белая закрывающая скобка.
Не молния — скобка.
Артём положил телефон обратно.
Комната была та же. Стол. Лампа. Полка. Гитарный чехол в углу. Календарь с маяком.
На тумбочке рядом с телефоном лежала книга — раскрытая, обложкой вверх.
Мураками. «Кафка на пляже».
Опять читал перед сном. Чего удивляться, что зрение портится.
Артём посмотрел на шахматную доску.
Партия была в эндшпиле. Белый король на g2, чёрная ладья на e1, россыпь пешек. Ничего общего со вчерашней позицией. Вчера он двигал слона на c4. Там была другая игра. Другая стадия. Другое напряжение.
Он смотрел на доску несколько секунд. Потом отвёл глаза.
На кухне магнитик «Три Брата» висел на правой стороне дверцы.
Артём включил чайник. Открыл хлебницу. Белый. Свежий.
Пятница. Последний рабочий день. Завтра — бабушка.
Он вернулся в комнату, сел за стол, открыл ноутбук. Пока тот загружался, потёр пальцы, посмотрел в окно. Дождь. Сопки. Южно-Сахалинск просыпался медленно, придавленный небом.
Ноутбук ожил, и Артём открыл мессенджер.
Страница называлась:
Артём Левин — Скобка.
Закрытый профиль. Серый силуэт. Друзей — ноль. Одна переписка — с самим собой.
Последнее сообщение — вчерашнее, отправлено в 23:05:
Артём прочитал сообщение два раза.
Потом откинулся на спинку стула и посмотрел в потолок.