Евгений Ищенко – Привет, Я! (страница 23)
Он махнул головой, отгоняя лишние мысли, достал телефон, открыл приложение такси. Адрес — домой. Машина будет через пять минут.
Всё по плану. Гитарист всегда следовал плану.
Это была одна из его привычек, за которую Поэт его иногда тихо ненавидел. И Гитарист об этом знал.
Через пять минут такси приехало, и он поехал домой.
В Мире-Молнии Поэт всё ещё стоял на тротуаре.
Зелёная дверь была закрыта. Окно горело. Лена ушла вглубь квартиры.
Он медленно достал телефон. Открыл приложение такси. Палец завис над иконкой.
И не нажал.
Он не мог сейчас сесть в машину. Не мог сидеть. Не мог быть в закрытом пространстве. Нужно было идти. Дышать. Понять, что он только что сделал.
Он убрал телефон в карман и медленно пошёл по улице в сторону проспекта.
«Спасибо, что ты у меня есть».
Он так сказал.
И не жалел об этом.
Это было самое страшное.
Он не пожалел.
«Никому не говорить "люблю"».
Он не сказал именно так. Он сказал: «Спасибо, что ты у меня есть».
Но Поэт чувствовал, что сказал именно «люблю», только — другими словами.
За двадцать четыре года жизни по канве — впервые сказал что-то, чего не обсудил предварительно с Гитаристом. Что-то, чего Гитарист — а он это знал — никогда бы не одобрил. Что-то, что Гитарист завтра прочитает в отчёте и взорвётся.
А пусть взрывается. Пусть напишет что-нибудь длинное, холодное, с «канвой» в каждом абзаце. Пусть!
«Пусть расхлёбывает свою гитару на выпускном, — думал Поэт. — А заодно смирится с тем, что я сегодня сказал Лене. Если у него хватит того, что я называю смелостью, а он — нарушением.»
Это было несправедливо. Это было по-детски. Поэт это слышал в себе, но не хотел останавливаться.
Где-то на полпути он понял, что идёт не туда. Не к проспекту. Он машинально свернул к тому двору с лестницей, который частенько — лет десять назад, когда ещё бегал по работе курьером для типографии — использовал как короткий путь.
«Ничего. Пройдусь. Полезно. Голова прояснится».
Он не стал возвращаться и вызывать такси.
«Не менять маршрут».
Это было их старое правило. Поэт его помнил. Поэт его сегодня сознательно не вспоминал, потому что вспомнить — значило согласиться. Согласиться — значило признать, что Гитарист и сегодня прав. А Гитарист сегодня был не прав. Сегодня — впервые за долгое время — Поэт хотел сделать наоборот. Сегодня он хотел дойти до дома сам, своими ногами, а не по графику, написанному тем, кто никогда не рискнёт поцеловать Лену так, как поцеловал её он.
Двор был пустой. Одна машина у дальнего подъезда. Свет в нескольких окнах — жёлтый, домашний. Где-то лаяла собака. Цепная карусель на детской площадке скрипела на ветру, пустая.
Поэт прошёл по дорожке и спустился по бетонной лестнице — три ступеньки, привычные, ровные, мокрые после дневного дождя. Ничего не случилось. Он спустился на проспект Мира и пошёл по освещённой стороне.
Через двадцать минут он был дома.
Глава 5. Маятник
Понедельник начался слишком тихо.
Не той тишиной, которая бывает утром после хорошего сна, когда дом ещё не проснулся и можно несколько минут лежать, не вспоминая о мире. Нет. Эта тишина была плотной, настороженной, как пауза перед тем, как кто-то всё-таки скажет лишнее.
Ночью они снова скользнули.
Без сна про перевал. Без крика. Без мокрой дороги и синего рюкзачка на коленях. Просто где-то между двумя часами мрака мир качнулся подобно маятнику, сознания поменялись местами, и к утру каждый проснулся уже не там, где засыпал.
Гитарист открыл глаза.
Потолок. Трещина в штукатурке. Река с притоками.
Он не сразу пошевелился. Сначала просто послушал квартиру: холодильник на кухне, капли в ванной, какой-то далёкий металлический звук в трубах. Утро, в котором сразу после пробуждения любой звук казался чужим.
Левая рука легла на правую ключицу. Рубец был на месте.
Молния.
Он выдохнул и сел. Чёрная рубашка с вечера висела на плечиках, зацепленных за дверцу шкафа — застёгнутая на все пуговицы, чтобы не теряла форму. Не так, как оставил бы он. Поэт всегда застёгивал её до самого горла, будто боялся, что из расстёгнутого ворота вырвется что-то лишнее.
Гитарист поднялся, прошёл на кухню, включил чайник. Поставил кружку под кран, налил воды — слишком много, почти до края, — и только потом понял, что собирался не пить, а просто сполоснуть. Вода перелилась через край, холодно побежала по пальцам.
Он выключил кран.
Постоял.
Потом медленно поставил кружку в раковину.
Ноутбук загружался долго. Вчерашний день уже лежал внутри него, как запечатанный конверт с плохими новостями. Гитарист почему-то это знал ещё до того, как открыл мессенджер.
Страница: Артём Левин — Молния.
Последнее сообщение было от Поэта — отправлено вчера поздно вечером.
Гитарист начал читать.
Сначала — обычное.
Бабушка. Дорога. «Маяк». Лена. Близнецы у неё в отделении. Корейская еда, прогулка по парку, озеро.
Потом — Оля Карпова.
Гитарист поморщился, ещё не понимая, где именно ударит.
Гитарист закрыл глаза.
Ну конечно.
Гитара.
Та самая.
Табуретка на выпускном, физрук Виктор Палыч, мокрые глаза Светки Бортниковой, бабушкино молчание на кухне на следующий день и восемь страниц дневникового скандала с Поэтом.
Он тогда действительно написал: «Я не смог не выйти». И это было правдой. Не оправданием. Просто правдой.
Он открыл глаза и продолжил читать.
Что? Гитарист от неожиданности с хрустом сжал пальцы.
Дальше.