Евгений Ищенко – Привет, Я! (страница 22)

— Левин.

— Что?

— Это была самая длинная и честная фраза, которую я услышала от тебя за всё время нашего знакомства.

— Это хорошо или плохо?

— Молчи. Я хочу её немного подержать.

Они помолчали.

Утка с утятами уплыла совсем далеко.

Лена положила голову ему на плечо.

— Я тебя люблю, Левин.

Сказала так, как медсёстры говорят детям «не больно» — не для эффекта, а для факта.

Поэт закрыл глаза. Внутри одновременно стало больно и хорошо. Он не сказал ей «люблю» в ответ. Не смог сказать. Не имел права.

Таковы правила.

Но рука его сжала её руку чуть крепче и нежнее, чем обычно.

И Лена это почувствовала.

Они обошли пруд ещё раз. Лена больше про гитару не спрашивала. Говорили о пустяках — про новую кофейню на Сахалинской, про Маринку, про Олиных детей. Лена шутила. Поэт отвечал. Но между ними теперь шёл ещё один разговор — молчаливый, в полутонах, который Лена вела сама с собой, а Поэт слышал, не имея права в него вступить.

Около шести солнце ушло нижним краешком за сопки. Парк остыл. Сразу стало понятно: лето закончилось.

— Поедем?

— Поедем.

В такси они почти не разговаривали.

Лена смотрела в окно, не выпуская его руки из своей. Поэт чувствовал её пульс кончиками пальцев. Он бился чуть быстрее обычного. Канва трещала по швам от этого пульса, но он не отпускал её руку.

У дома он вышел из такси вместе с ней. Подошли к подъезду. Зелёная дверь. Угловое окно третьего этажа — её окно. Точнее её и ещё одной медсестры из отделения, с кем вместе Лена снимала эту квартиру.

— Спасибо за день, — прошептала Лена, припав к его груди.

— Тебе спасибо.

— Завтра тяжёлая смена.

— Ты справишься.

— Завтра позвонишь?

— Конечно.

— У своей ГП спросить про отпуск не забудь.

— Помню.

Она посмотрела на него снизу вверх. Глаза были уже серые. Те зелёные, что были днём, ушли вместе с солнцем.

Лена поднялась на цыпочки, поцеловала его в уголок губ — коротко, по-домашнему.

— Спокойной ночи, Тём.

Она развернулась, сделала шаг к подъезду.

— Лен.

Она обернулась.

Поэт смотрел на неё несколько секунд. Внутри — ничего из правил. Ничего из канвы. Только Лена в сумерках, с медными бликами в волосах, с серыми глазами, с кожаным шнурком на запястье.

— Спасибо, что ты у меня есть.

Лена замерла.

Она не ожидала. Это было слышно по её дыханию.

Потом — медленно — вернулась. Взяла его лицо в ладони. Поцеловала. Не коротко, не по-домашнему — долго, как целуют, когда впервые слышат то, чего давно ждали.

Поэт ответил на поцелуй.

Через минуту Лена отстранилась. Посмотрела на него.

— Левин.

— Что?

— Иди домой. Пока я не передумала и не утащила тебя к себе.

— А твоя соседка по квартире?

— Она сегодня на дежурстве.

— Я бы пошёл.

— Иди домой, корректор.

Она улыбнулась. Глаза у неё были уже не серые. Они были непонятно какие — словно за эти полминуты у Лены поменялась внутренняя погода, и теперь там был свой август, своё солнце, своё «всё-таки — да!».

Она ушла в подъезд. Зелёная дверь хлопнула.

Поэт посмотрел на тёмное окно.

Свет в окне зажегся через минуту. В проёме мелькнула тень.

Она не подошла к окну сразу. Подошла секундой позже. Постояла у занавески. Махнула рукой — он не разглядел, увидел только движение.

Он махнул в ответ.

В Мире-Скобке Гитарист стоял у того же подъезда.

Его Лена сказала те же слова — про звонок, про тяжёлую смену. Только не было ничего про отпуск — Гитарист про решение вопроса до конца недели здесь не обещал.

— Спокойной ночи.

— Спокойной.

Она поцеловала его — в уголок губ. Коротко.

И ушла.

Гитарист постоял. Посмотрел на окно. Лена к нему не подошла. У Лены в этом мире, видимо, сегодня не было повода смотреть в окно после расставания с Артёмом.

Гитарист кивнул сам себе.

Правильно. Всё правильно. По канве.

Только то самое «хорошо», которое она сказала ему у лавки в парке, всё ещё стояло внутри — плоское, как монета на дне стакана.