Евгений Ищенко – Привет, Я! (страница 21)
И на то была причина. Старая причина.
— Значит, ты в школе? — спросил Поэт, убирая телефон, в который только что внёс контакт Оли.
— Ну, ещё в декретном пока. А так да — в школе. Мама всю жизнь говорила, что я в школу больше не пойду никогда. И — вот.
Оля посмотрела на Лену и вдруг улыбнулась — той улыбкой, с которой женщины достают чужие старые истории на свет.
— Лена, а вы знаете, что у нас в школе Артём один раз всех в обморок уронил?
— Это как?
Поэт непонимающе нахмурился.
— Это был выпускной. Одиннадцатый класс. Весь вечер — танцы, тосты, родители плачут, всё как положено. И вот объявили номер от выпускников. И выходит наш Артём. С гитарой. Понимаете — наш Артём. Который за одиннадцать лет ни разу никому не сказал, что на гитаре играет. Который вообще на сцену не выходил никогда. У нас Светка Бортникова чуть морс на себя из графина не опрокинула.
Лена медленно повернулась к Поэту.
— Ты играл на гитаре на выпускном?
Поэт почувствовал, как внутри что-то коротко натянулось. Не лицом — где-то ниже, под ключицей.
— Оля преувеличивает, — выдавил он.
— Я не преувеличиваю! Ты сел на эту дурацкую табуретку, которую Виктор Палыч из физкультурного зала притащил, и сыграл. Медленно так, грустно. Я уже забыла, что за песня. Что-то такое — то ли своё, то ли чужое. Все девочки чуть не плакали. Светка точно плакала.
Внутри стало нехорошо.
Гитарист.
Гитарист, гад!
Пятнадцать лет назад. Выпускной. Поэт тогда учился в этой же школе, в этом же классе, был тем же Артёмом — но на выпускном вечере в этом мире тогда был Гитарист.
Поэт об этом случае узнал только следующим утром, когда проснулся, открыл дневник и прочитал торжественное послание от Гитариста:
Поэт тогда в дневнике взорвался. Это была одна из самых страшных их ссор за всю жизнь — на восемь страниц переписки, с обвинениями, упрёками, и — бабушкой, которая, прочитав, сказала: «Дураки. Хорошо, что хоть в чём-то разные».
Тогда казалось — переболели. Тогда казалось — забудется. Что волны не будет. Кто помнит школьный выпускной в маленьком городке? Ну сыграл и сыграл. Кому это будет надо по прошествии стольких лет?
Оказалось — Оле.
— Светка тогда от всего плакала, — пробормотал Поэт. — Даже от пятёрок.
— Не отшучивайся. Ты тогда играл хорошо. Не как «вышел и побренчал», а так, что было слышно — умеешь.
— Ну, сыграл один раз. И всё.
— Лена, представляете? — Оля повернулась к ней с искренним удовольствием рассказчика. — Никто не знал. Учителя обомлели. Вот такой он странный был. Тихоня.
Лена внимательно посмотрела на Поэта. Глаза у неё были уже не зелёные. Серые.
В этот момент в кармане у Оли пискнул телефон.
— Костя, — сказала она, посмотрев на экран. Поднесла трубку к уху. — Да, я… да, всё, идём… ну подожди ты пять минут… да встретили одноклассника я тебе говорю… да, я уже… Костя, иди нам навстречу, мы у пруда, на боковой лавке. Угу. Ну всё.
Она отключилась, виновато пожала плечами.
— Мужчины. Вам нельзя стоять в одной точке дольше пяти минут, у вас от этого начинается невроз.
Поэт натянуто улыбнулся.
— Артём, ты только не пропадай ещё на одиннадцать лет, ладно? Я тебе этого не прощу.
— Не пропаду.
— Лена, очень-очень рада была. Правда, — Оля быстро поцеловала Поэта в щёку — по-сестрински, без двусмысленностей. — И берегите его. Он у нас один такой.
Она развернула коляску. Сашка ещё раз обернулся, посмотрел на Артёма — серьёзным взглядом пятилетнего человека, который что-то заметил, но пока не понял, что, — и пошёл, крепко держась за карман мамы.
Они скрылись за поворотом аллеи. Поэт опустился на скамейку.
Утка с утятами уплыла к другому берегу. Где-то далеко продолжала играть музыка.
Оля помнит. И именно сейчас, в августе, на боковой лавке у озера, в первый солнечный день после недели дождя, она встретила Артёма и вспомнила про его игру на гитаре.
И сказала при Лене.
А Гитарист сейчас сидит в Скобке.
В Скобке Оля никакого выпускного не вспомнит — потому что в Скобке Поэт на выпускном сидел в зале, как все нормальные люди. Без гитары. Без табуретки. Без Светки Бортниковой в деланном обмороке.
Лена-Скобка ничего не услышит.
А Лена-Молния — только что услышала.
И теперь у них две разные Лены. В одной голове — Артём, который однажды вышел и сыграл на гитаре. В другой — Артём, у которого этого не было.
«Из-за тебя!»
Эта мысль пришла так, как приходят в детстве. Без оформления, без логики, без «но мы же оба...». Просто — из-за тебя. Ты сыграл. Тебе тогда хотелось. Ты тогда «не смог не выйти». А я сейчас расхлёбываю — с женщиной, которую люблю, и которая смотрит на меня уже серыми глазами.
Поэт почувствовал, как мизинец левой руки сам, без команды, начал постукивать по шву на ребре скамьи.
Раньше они умели гасить такие волны. Один что-то сделал — второй знал и подстраивался. Один сболтнул — второй за полдня дочищал. Канва держалась, потому что они работали вдвоём, в один такт. Сейчас Гитарист сидел в Скобке и ничего не знал. И до следующего скольжения не будет знать. А Поэт сидел в Молнии — один. С Леной. Которая теперь знает про гитару.
Это было нечестно.
— Тём, — сказала Лена.
— Что?
— Ты играл на гитаре?
Началось. Теперь это надо как-то сглаживать.
— Один раз. Сыграл и забыл. Как-то потом не до этого было...
— А для меня ты мог бы сыграть?
— Лен, я...
Он не договорил. Она не переспросила.
Минуту они оба молчали. Поэт мучительно пытался подобрать слова. Как-то объяснить, отшутиться, свести вопрос в безопасную плоскость. Он повернулся к ней. Лена смотрела на воду.
— Лен, — он положил ладонь поверх её ладони. — Прости меня.
— За что? — она не отвернулась от воды.
И он вдруг произнёс вовсе не то, что собирался сказать изначально.
— За то, что у меня в жизни есть истории, которые я никому не рассказываю. Это не потому, что я тебе не доверяю. Просто я сам в себе ещё не до конца разобрался.
Сказал и замер.
Лена медленно повернула голову.