Евгений Ищенко – Привет, Я! (страница 24)

Пауза.

Гитарист перечитал последние две строки.

Потом ещё раз.

«Я не жалею».

Он провёл ладонью по лицу снизу вверх, сильно, до боли. Потом ещё раз. На скулах остались красные полосы. Кожа горела.

Дальше было хуже.

«Домой пошёл пешком. Да, не по маршруту. Через дворы. Ничего не случилось».

Гитарист откинулся на спинку стула.

В квартире было светло. Обычное утро. Понедельник. На холодильнике всё те же стикеры, всё тот же магнитик с изображением скал «Три Брата». В раковине кружка с водой, перелившейся через край. За окном Южно-Сахалинск приходил в себя после дождей и воскресного солнца, будто ничего не знал.

Но Гитарист знал.

То, о чём написал Поэт, было не ошибкой.

Ошибка — это когда два раза здороваешься с Тамарой Ивановной. Когда забываешь купить хлеб. Когда не записываешь, что Галина Петровна ждёт макет к понедельнику.

А это было другое.

Это был поступок.

Не согласованный. Не вынужденный. Не случайный.

Саботаж.

В памяти всплыло бабушкино лицо. Не строгое даже — усталое. Вечер в её доме, спицы в руках, серый носок на коленях.

«Это не “протянули”, Тёма. Это “дотянули”. Разница есть».

Фраза вдруг пришла сама, без приглашения.

Дотянули.

Гитарист наклонился к клавиатуре. Пальцы легли на клавиши не сразу. Сначала они просто стояли над ними, как над холодной водой.

Потом он написал:

«Привет, Я!

Прочитал.

По гитаре — да, моя вина. Давняя. Признаю. Но ты сейчас сделал не то же самое. Ты сделал хуже. Ты не “открыл дверь”. Ты сломал синхрон. Оля — случайность, которую можно погасить. Твои слова у подъезда — решение. Твой второй поцелуй — решение. Пешком через дворы — тоже решение.

Ты не романтик. Ты — авария.

Я буду исправлять последствия. Сегодня. Без истерик. Без красивых слов. Если ты не можешь держать канву, я буду держать её за нас обоих.

Гитарист.»

Перечитал, что получилось.

Слово «авария» ударило слишком сильно. Гитарист несколько секунд с сомнением смотрел на него. Потом отправил, не стирая.

В Мире-Скобке Поэт проснулся от солнца.

Оно било в штору сбоку, тонкой белой полосой, и на стене дрожала светлая линия. После недели дождя солнце казалось чем-то почти неприличным. Слишком ясным для понедельника.

Правая рука поднялась к виску.

Рубец над ухом. Скобка.

Поэт сел. На тумбочке лежал телефон с серой заставкой. Рядом — Мураками, раскрытый страницами вниз. Гитарист опять читал перед сном. Поэт посмотрел на книгу с тихим раздражением, но трогать не стал.

На кухне хлеб был на месте. Чайник — пустой. Кружка — в сушке, ручкой вправо. Это было в манере Гитариста. Он всегда ставил ручкой вправо. Практично, сухо, чтобы сразу взять.

Поэт набрал воды в чайник, включил его и открыл ноутбук.

Мессенджер.

Артём Левин — Скобка.

Последнее сообщение — вчерашнее.

Он начал читать стоя, не садясь.

«Привет, Я!

Воскресенье. Всё по маршруту. Бабушка без сюрпризов. Встреча с Леной в “Маяке” прошла нормально. В парке говорили про родителей. Она предложила Оху на 15 сентября. Я сказал, что после их отпуска будет разумнее. Ноябрь. Здесь, в Южном. День рождения предложил отметить вдвоём. Она согласилась. Сказала "хорошо". Без радости, но спокойно. У подъезда попрощались обычно. Такси вызвал. Домой вернулся по плану.

Всё по канве.

Гитарист.»

Поэт дочитал.

И ещё раз.

«Она согласилась. Без радости, но спокойно».

Он сел.

Стул под ним тихо скрипнул.

Он видел эту сцену слишком ясно, хотя не был там. Лавка у пруда. Серая утка с утятами. Лена, которая осторожно, почти бережно выносит на свет своё предложение: день рождения, отгулы, родители дома, его отпуск.

«Всё складывается, Тём. Видишь?»

И в ответ — ноябрь.

Здесь.

Потом.

Не сейчас.

Не туда.

Не к ним.

Поэт сжал пальцы на краю стола. Мизинец левой руки нашёл щербинку в дереве и начал постукивать сам, глухо, неровно.

Он помнил бабушку. Её чашку с мятным чаем. Её голос без нажима, оттого особенно тяжёлый:

«Терпение — это не вечный ресурс».

Она не говорила это как угрозу. Бабушка вообще редко угрожала. Она просто называла вещи правильными именами.

Терпение кончается.

Даже у Лены.

Особенно у Лены, потому что она столько терпела молча.