Евгений Ищенко – Привет, Я! (страница 25)
Поэт представил, как Лена в Скобке уходит в подъезд после обычного короткого поцелуя. Как не подходит к окну. Как в комнате снимает платье, аккуратно вешает на спинку стула, моет руки — долго, по-больничному, до локтей, хотя смены сегодня не было. Как смотрит в зеркало и пытается понять, что именно с ним не так.
С ним.
С Артёмом.
С ними.
Поэт открыл новое сообщение.
Сначала набрал быстро:
Остановился.
Стёр.
Пальцы дрожали. Не сильно, но достаточно, чтобы он это заметил.
Он написал заново:
Он перечитал.
Фразу про трусость всё равно оставил — уже в виде тени.
Так даже хуже.
Отправил.
Чайник щёлкнул.
Поэт не сразу понял, что вода вскипела.
Типография в понедельник пахла так же, как и в пятницу: бумагой, тонером, горячей пылью и кофе из общей кофеварки. Запах был надёжным. В нём не было Лены, Оли, бабушкиных слов, поцелуя у подъезда и ноября вместо сентября.
Обычный рабочий день.
В обоих мирах.
Галина Петровна с утра требовала макеты, шуршала распечатками, смотрела поверх очков и произносила слово «срочно» с таким выражением, будто оно одно держит экономику области. Женька гремел клавиатурой, жаловался на заказчиков и пил свой бездонный кофе.
Всё было как всегда.
И всё было не так.
Гитарист пришёл на работу раньше обычного. В Мире-Молнии дворник ещё подметал мокрые листья у входа, хотя листьев было всего ничего — конец августа, не осень, но Сахалин всегда торопился начать раньше не только новый день, но и новый сезон.
Он повесил пиджак на спинку стула. Потом заметил, что рубашка застёгнута, как у Поэта, до самого горла, и расстегнул верхнюю пуговицу. Следом расстегнул ещё одну. Сразу стало легче дышать.
На столе лежал макет буклета для медицинского центра. Ирония была настолько прямолинейной, что даже не хотелось улыбаться.
Он взял красную ручку.
Прочитал первую строку три раза и не понял смысла.
«Современная диагностика для всей семьи».
Слова были простые. Ошибок не было. Но взгляд скользил по ним, как по мокрому стеклу.
В соседней комнате Женька что-то уронил, выругался коротко и творчески, потом появился в дверях корректорской с кружкой в руке.
— Левин.
— Что?
Женька прищурился.
— У тебя сегодня такой вид, как будто ты сам себя бросил.
Гитарист поднял глаза.
Женька сказал это легко. Как всегда. С тем ленивым верстальщицким любопытством, которое обычно не требовало ответа.
Но фраза вошла точно.
«Сам себя бросил».
Гитарист медленно положил ручку на стол.
— Понедельник, — сказал он.
— Понедельник у всех. А такая физиономия только у тебя. ГП уже спрашивала, живой ли ты.
— Живой.
— Живой — это не диагноз. Это временное состояние.
— Иди работай, философ.
— Иду. Но если что — кофе в комнате отдыха. И печенье. Правда, прошлонедельное, но ты сегодня тоже не первой свежести — вы поладите.
Женька ушёл.
Гитарист посмотрел на красную ручку. Потом на макет.
«Сам себя бросил».
Он взял ручку снова и подчеркнул лишний пробел там, где его не было.
В Мире-Скобке Поэт тоже сидел за своим столом.
Точнее — за их столом. Красная ручка лежала справа — Гитарист в пятницу всё-таки забыл переложить её по правилу. Поэт с глухим раздражением переложил её влево. Сегодня даже эта мелочь бесила больше обычного.
Галина Петровна принесла пачку рекламных листовок.
— Левин, срочно. До обеда.
— Хорошо.
— «Хорошо» — это когда сделано. Пока это «принято к сведению».
— Принял к сведению.
Она посмотрела поверх очков.
— Вы сегодня бледный.