Евгений Ищенко – Привет, Я! (страница 18)

Поэт снова улыбнулся. Следующее сообщение от Гитариста он прочитает только тогда, когда мир качнётся снова и он окажется в Скобке. А до тех пор — у каждого из них свой автобус, свой день, своя Лена.

Дома он был уже в час.

Убрал бабушкины пироги в холодильник — на ужин, а если останется, то и на завтрак.

Принял душ, побрился, брызнул на щёки и растер кожу одеколоном, сменил белье.

Чёрная шёлковая рубашка, застёгнутая на все пуговицы, как он любил. Тёмные джинсы. Серый пиджак — их единственный парадно-выходной пиджак, одинаковый на оба мира. В коридоре, перед зеркалом, сунул руки в карманы — за полами, как привык. Посмотрел на себя ещё раз. Смотрелось неплохо.

В четырнадцать двадцать заказал такси до парка и вышел из дома.

Кафе «Маяк» стояло на территории парка, в противоположной стороне от центрального входа. Стилизованное под настоящий маяк серое здание с большими окнами и открытой верандой, на которой летом выставили круглые столики и чёрные плетёные кресла.

Артём подошёл к стойке без пятнадцати три. Сделал заказ.

— Пульгоги и токпокки средне-острые. Один кофе сейчас, второй — через десять минут, капучино.

Он сел за свободный столик, снял пиджак, повесил на спинку кресла. Положил телефон экраном вниз. Огляделся.

За соседним столиком сидела пара — мужчина средних лет с проседью, женщина с собранными волосами. Они ели одно блюдо на двоих и тихо переговаривались.

У окна напротив, на высоких стульях — молодая девушка с парнем, оба в одинаковых тёмных свитшотах. Парочка держалась за руки прямо поверх стола, не пряча.

За столиком на веранде — компания молодых людей. Что-то празднуют.

Поэт посмотрел сквозь окно в сторону аллеи, словно что-то почувствовал.

Лена.

Она быстро поднялась по ступенькам, пересекла веранду и вошла в кафе так, как всегда входила в любое помещение, — будто внесла с собой сразу весь мир.

Куртку сняла ещё на улице — перекинула через руку. На ней было лёгкое платье в тонкую тёмно-синюю полоску, до колена, с короткими рукавами. Поверх платья — лёгкая безрукавка с круглым вырезом. По-сахалински: солнце есть, но если задует дальневосточный ветер — задует одинаково и в августе, и в октябре. На ногах — белые кеды, новые, ещё не успевшие потерять форму.

Волосы у Лены были тёмно-русые, густые, до лопаток. Сегодня распущенные — и на солнце в них проступал медный отлив, которого не видно при лампе.

Лицо было из тех, что не запоминаются с первого взгляда. А со второго — уже хочется смотреть.

Глаза серо-зелёные: больше серые, если устала, больше зелёные, если смеётся. Сегодня — зелёные. Значит, утро удалось.

На правой щеке, ближе к уху, — крошечный шрам от ветрянки, единственная неровность, от которой лицо становилось только живее.

Руки тонкие, ногти коротко стрижены, без лака. На левом запястье — кожаный шнурок с маленькой деревянной бусиной, выцветший до серого. Подарок кого-то из её маленьких пациентов.

Она увидела Артёма ещё от двери и улыбнулась — той улыбкой, что всегда начиналась с глаз: уголки чуть приподнимались, потом подключались губы, потом — лёгкий выдох. У Лены всё в лице начиналось с глаз. Губы только подтверждали то, что глаза уже сказали.

Подошла, бросила куртку на спинку соседнего кресла. Села напротив. Тряхнула волосами, провела пальцами от макушки к затылку, скорчив виноватую мордашку, выдохнула:

— Я опоздала, прости.

— Десять минут.

— Значит, не опоздала. Это норма.

— Пациентам ты говоришь то же самое?

Поэт вовсе не отчитывал Лену. Это была их давняя игра — обмениваться лёгкими безобидными колкостями насчёт профессиональной деятельности друг друга.

— Отложенный укол в попу для них только в радость, — парировала Лена.

— А десять минут ожидания экзекуции не в счёт? — хитро прищурился Поэт. — Бедные дети...

— Левин, ты опасный человек! — с наигранным ужасом воскликнула Лена.

— Я корректор. Это болезнь.

— Тогда считай, что к тебе пришёл персональный корректолог!

— К процедурам готов! У тебя шприц Жане с собой?

Она засмеялась. Тем самым смехом с выдохом. Хороший звук. Его звук.

Он заметил, как её смех рифмуется с бликами солнца на поверхности столика — для него это была единственная живая строчка в скучном, выверенном тексте его существования.

Принесли капучино. Лена обхватила чашку обеими ладонями, как обхватывают грелку зимой, сделала глоток и вопросительно посмотрела на Поэта.

— Как там бабушка?

— Печёт пироги. Ворчит. Даёт советы. Всё, как всегда. Тебе привет передавала.

— Спасибо. Она у тебя хорошая.

— Я знаю.

Лена посмотрела поверх его плеча — на соседний столик, на пожилую пару. Мужчина что-то говорил, женщина смеялась, и смех у неё был похож на Ленин, только постарше — без выдоха, ровнее, отточенный за годы.

Лена смотрела на них недолго. Секунду, две. Потом перевела взгляд на молодых у окна. И только потом — обратно на Поэта.

Поэт это заметил.

— У меня в четверг была удивительная смена, — сказала Лена. — Знаешь, кто к нам поступил?

— Кто?

— Близнецы. Семь лет, мальчики. Один с горки скатился во дворе и шишку набил на лбу справа. А второй в это время дома телевизор смотрел. Через час встал — и тоже шишка. На лбу. Только слева. Прямо как под копирку, только наоборот.

Поэт чуть наклонил голову влево.

— Как такое возможно? Или второй тоже ударился?

— В том-то и дело, что не ударился! Просто сама по себе шишка появилась. Мама плакала, объясняла нам минут двадцать, что никто в семье детей не бьёт. Я её успокоила. Случай, конечно, не совсем медицинский, но в медучилище нам о подобном рассказывали. У близнецов такое бывает.

— Забавно.

Он сказал это ровно. Двумя руками поднял чашку, сделал медленный глоток.

«У близнецов так бывает».

В голове, помимо его воли, поехала киноплёнка.

Ветрянка в одно время, когда им было по одиннадцать лет — в обоих мирах. Сломанный мизинец на левой руке в пятнадцать: Поэт упал с велосипеда, а Гитарист в этот же день неловко закрыл тяжёлую дверь в сарае, куда ставил такой же велосипед после катания. Мизинец один и тот же. Левый. Аппендицит в двадцать три, в один и тот же день — одинаковый неровный послеоперационный шов.

Бабушка говорила тогда: «У вас не только сознания общие. У вас тела с одного станка».

— Они у нас лежали до субботы, — продолжала Лена. — Спать отказались на разных кроватях. Лежали валетом. Один спит — другой свою шишку на лбу пальцем щупает и хмурится. Я смотрела на них и думала: интересно, кто из них чувствует чужое сильнее.

— Забавно, — повторил Поэт.

Он сам услышал, как слово треснуло.

Лена посмотрела на него внимательно. Не подозрительно — внимательно. Так смотрят на ребёнка, который тихо сказал «у меня живот не болит».

— Левин.

— Что?

— Ты на работу как ходишь — пешком или на автобусе?

— Пешком.