Евгений Ищенко – Инфляция чувств (страница 9)

За три года работы он стал лучшим экспертом отдела. Научился слышать фальшь в голосе, в паузах между словами, даже в молчании. Но ни одного стихотворения о женщине больше не написал...

Каждый раз, когда рука тянулась к ручке, он вспоминал тетрадь Инес — ту, что лежала на её столе в день смерти, с недописанной партитурой, которую он так и не увидел полностью.

И рука останавливалась.

Погружённый в свои мысли, Данте не заметил, как оказался почти на самой окраине района — в квартале Д-7.

Здесь в основном жили те, кто не относил себя к людям творческих профессий. Но это были и не трущобы. Хорошие, добротные, стандартные дома — где в три, а где и в пять этажей — ровными рядами стояли по обе стороны улицы. В каждом большом дворе были детская и спортивная площадки, небольшой сквер и открытая сцена, где выступали самодеятельные, а порой и профессиональные артисты. Несколько остановок бесплатного общественного транспорта, сетевые магазины и кафе, больница, школа, муниципальный центр бытовых услуг. Между домами сновали роботы-уборщики и доставщики еды. Всё было чисто, аккуратно и современно.

Система ценила и тех, кто участвовал в экономике Эха опосредованно — создавая продукты и товары, предоставляя услуги, поддерживая город в порядке. Жизнь здешних обитателей почти ничем не отличалась от жизни центральных кварталов. Единица Эха была универсальной: её можно было получить не только музыкой или стихотворением, но и физическим трудом, сменой в больнице, ремонтом, уборкой, перевозкой. Просто одни платили душой напрямую, а другие — временем, силами, руками.

И всё же здесь, в Д-7, было что-то иное.

Может быть, дело было в том, что люди здесь смотрели друг на друга меньше — и спокойнее, словно не ждали от каждого слова немедленного отклика. Или в том, что на дворовых сценах не висели таблички с рейтингами лучших выступлений недели. Или в том, что уличные музыканты играли здесь не чаще, чем в центре, но звучали как-то тише и упрямее, будто играли не для публики, а для самих себя.

Данте свернул в узкий переулок между двумя домами — просто потому, что там было темнее и тише.

И увидел рисунки.

Их было два.

На кирпичной стене слева углём было нарисовано дерево — широкое, тяжёлое, с обрубленными ветвями. Но зато корни его уходили вниз густо и глубоко, занимая почти всю нижнюю часть стены, как будто дерево росло не вверх, а в землю, вгрызаясь в неё. Под рисунком была надпись:

МЫ РАСТЁМ ВНУТРЬ.

На бетонной ограде напротив голубоватой светящейся краской было нарисовано другое дерево — тонкое, стремительное, уходящее ветвями вверх и в стороны. На ветвях вместо листьев мерцали то ли ноты, то ли маленькие язычки пламени. Под ним было написано:

ЭХО НЕ ПРИНАДЛЕЖИТ НИКОМУ.

Данте остановился посреди переулка.

Несколько секунд он смотрел то на одно дерево, то на другое. В этих двух рисунках было больше спора, чем во многих официальных дискуссиях Академии. И, наверное, больше жизни.

— Нравится? — раздался голос сбоку.

Данте резко обернулся.

На ступеньке подъезда сидел мужчина лет пятидесяти — невысокий, крепкий, в рабочей куртке. Руки его были в пятнах угля и голубой краски. На запястье — ничего: ни браслета, ни биосенсора.

Данте сразу напрягся. Старый квартал. Поздний вечер. Человек без сенсора.

Мужчина, кажется, заметил это напряжение и даже чуть усмехнулся.

— Не бойся, — сказал он спокойно. — По вторникам и пятницам я хожу без оружия.

Данте невольно усмехнулся. Напряжение не ушло, но стало легче.

— Цепляет, — кивнул Данте, вновь переводя взгляд на рисунки

— Так какое тебе ближе? — спросил мужчина. — Левое или правое?

— Левое, — после паузы сказал Данте. — Хотя правое… красивее.

— Красивее — не значит честнее, — мужчина наклонил голову.

Данте не мог с этим не согласиться.

— Меня зовут Данте, — поэт неожиданно для себя протянул руку мужчине.

Тот, внимательно посмотрев Лорке в глаза, вытер ладонь правой руки от краски и крепко пожал протянутую руку.

— Фил, — представился он. — Я тебя знаю. Ты у Марии стихами расплачиваешься. В общине о тебе говорят.

— И что говорят?

— Что платишь честно.

Это прозвучало без иронии. И, может быть, поэтому Данте не нашёлся с ответом.

— Вы — Молчащие? — спросил он вместо этого.

Фил чуть улыбнулся.

— Разве это запрещено?

— Нет, — чуть смутился Данте.

Мужчина кивнул на рисунки

— Левое рисовала Женя. Она считает: когда человеку не дают расти наружу, он начинает расти внутрь. Углубляется. Корни важнее ветвей. Правое — Андрей. Он злее. Он думает, что Эхо — это клетка, из которой нас просто очень хорошо научили не хотеть выходить.

— А ты? — спросил Данте. — Что думаешь ты?

— Я держал банку с краской и подавал уголь, — ответил Фил.

Данте невольно усмехнулся.

— Очень удобно.

— Жить вообще удобнее, когда не спешишь объявлять себя правым, — спокойно заметил Фил.

Данте чуть улыбнулся. Ему нравилась открытость мужчины. Напряжение между ними медленно таяло, но всё ещё висело в воздухе — лёгкое, как дым от старого костра.

— Почему на стене? — спросил он. — Левое дерево… оно честное. Такое могло бы принести хорошее Эхо, если бы вы перенесли его на холст и выставили в галерее.

Фил посмотрел на него спокойно, без вызова.

— Могло. Но тогда это было бы уже не наше. А мы рисуем не для Эха.

— А для чего?

— Чтобы стена не была пустой. — Фил пожал плечами. — Человек идёт домой после тяжёлого дня, останавливается, читает. Что-то внутри сдвигается. Это и есть отклик. Просто без браслета и без счёта.

Данте молчал, глядя на корни левого дерева.

— Вы против Системы? — спросил он наконец.

Фил усмехнулся уголком рта.

— Мы не против. Мы просто не хотим, чтобы вся жизнь стала Системой. Эхо вернуло людям чувства — это правда. Мы это признаём. Но когда за каждую искреннюю эмоцию нужно платить или получать оплату… когда даже молчание начинает выглядеть подозрительно… тогда что-то умирает. Тихо. По чуть-чуть.

Он провёл пальцем по нижней линии корней.

— Мы не агитируем. Мы просто не носим браслеты. И иногда молчим, когда от нас ждут красивых слов. И рисуем на стенах. Потому что стена не требует резонанса.

— Вы не участвуете в обмене Эха.

— Почему же? Иногда участвуем. Закон не запрещает. Но стараемся — как можно меньше. — Фил поднял руку с пятнами краски. — Вот этим я сегодня заплатил бы охотнее, чем историей о том, что у меня болит душа.

— Но Эхо — это не просто валюта, — возразил Данте. — Это отклик. Живой отклик на живое.

— Да, — спокойно согласился Фил. — И именно поэтому нам не нравится, когда его превращают в обязательный язык души.

Данте нахмурился.

— Сорок лет это работает.

— Работает, — не стал спорить Фил. — Но Система слишком глубоко влезла в то место, где человек должен оставаться без счётчика. Если я скажу соседу «доброе утро» — это просто слова. Если я скажу то же самое нежно, и его браслет мигнёт зелёным — это уже транзакция. Система научила людей ждать подтверждения даже от нежности.