Евгений Ищенко – Инфляция чувств (страница 11)

Виктор протянул ему планшет. Данте приложил палец к световому полю. Укол биомаркера — короткий, холодный.

— Я, Данте Лорка, принимаю допуск категории два-А по делу с грифом «Альфа». Последствия понимаю. Согласие даю добровольно.

Планшет мигнул зелёным.

— Добро пожаловать в дело, поэт, — без улыбки сказал Виктор.

— Звучит как приговор, — поёжился Данте.

— Пока — как приглашение.

Виктор выключил ИИ-помощника и перевёл свой служебный браслет в автономный режим — без записи и передачи, знаком попросив Данте сделать то же самое со своим. Когда кабинет погрузился в полную цифровую слепоту, следователь приступил к погружению Данте в суть их нового дела.

Он говорил минут пять. Излагал факты, не выдвигая пока никаких предположений. Позволял напарнику принять информацию такой, какая она есть, и дать ей собственную оценку. Данте слушал его молча, внимательно, не перебивая.

— Понял, — сказал он, когда Виктор закончил. — Тексты посмотрю потом. Мне сейчас больше интересна запись. Включай!

Колыбельная длилась сорок три секунды — столько удалось восстановить из записи, сделанной на площади Согласия.

Голос был женским. Негромким. Без единого украшения.

Данте закрыл глаза.

Он слушал не как зритель и не как критик. Он слушал так, как учил своих студентов: всем телом. Не анализируя структуры, не считая слогов — а пропуская звук через себя, как воду через ткань. Ища, что останется.

В итоге — осталось всё.

Когда запись оборвалась, Данте несколько секунд сидел неподвижно. Потом открыл глаза. Они были влажными.

— Ну? — спросил Виктор.

Данте ответил не сразу. Он потянулся к стаканчику с кофе, сделал глоток, поставил обратно. Руки чуть дрожали.

— Она не выступает, — сказал он наконец.

— Не выступает? — удивился Виктор. — А что она делает, по-твоему?

— Вспоминает, — Данте помолчал, подбирая слова. — Это не исполнение и не сочинение. Это воспоминание, которое стало звуком. Как будто она не придумала эту колыбельную, а нашла её внутри себя. Или получила от кого-то. Давно. В детстве. И теперь возвращает.

— Кому возвращает? — не понял Виктор.

— Всем. Никому. Может быть, себе, — пожал плечами Данте. — Я не знаю... Но в этом голосе нет ни одного известного мне приёма. Ни одного. Ты понимаешь, что это значит?

— Пока нет, — нахмурился Виктор. — Объясни.

— Любой человек, который прошёл хотя бы начальный курс резонансного обмена, оставляет след. Микропаузы перед ключевыми словами. Лёгкое повышение тона в эмоциональных пиках. Ритмические якоря для биосенсоров. Мы все этому учимся — осознанно или нет. Это как акцент: даже если ты говоришь на чистом языке, опытное ухо услышит, откуда ты родом.

— И?

— У неё нет этого акцента. Вообще! Как будто её никто никогда не учил. Или как будто она училась у кого-то, кто жил до того, как эти приёмы были придуманы.

Виктор медленно откинулся на спинку кресла.

— ФАКТУРА даёт семьдесят шесть процентов структурного совпадения с базами особого хране... — он осёкся, понимая, что чуть было не перешёл черту, обозначенную уровнем его допуска.

Данте поставил стаканчик.

— Совпадения с?.. С чем? Базами особого хранения?

Виктор молчал, округлив глаза и слегка двигая одной бровью.

Данте некоторое время смотрел на гримасы друга, а потом расхохотался.

— Когда тебя уволят из Антиплагиата, ты с больши́м успехом сможешь зарабатывать единицы Эха, выступая в качестве мима!

— Почему?

— Видел бы ты себя сейчас! Ладно, понятно. Так что это за «базы особого хранения»?

Виктор посмотрел на него, потом на дверь, потухший индикатор связи, серую папку. Вздохнул и ничего не ответил.

— Я понял, — улыбнулся Данте. — Мне дают допуск к секретному делу уровня «Альфа», а потом я слышу колыбельную, подобно которой никогда не слышал. Я не идиот, Виктор, я могу сложить два и два. Я, конечно, не знаток пререволюционной и новейшей истории искусств, но здесь всё очевидно! Эта колыбельная отсутствует во всех базах, включая Базу Шедевров! Я знаю, что туда у тебя был бы открытый доступ, и ты бы мне просто сказал. А это значит, — Данте победно поднял указательный палец вверх, — что у нас есть ещё какой-то архив! Тот, о котором обычным следователям не рассказывают. А, значит, семьдесят шесть процентов — это совпадение именно с базами этого таинственного архива...

— Официально я не могу рассказывать детали, — вздохнул Виктор. — Мой допуск выше твоего, и часть информации закрыта даже от тебя.

Данте кивнул.

— Согласен. Но ты же мне ничего и не рассказывал. Я до всего додумался сам. Так что давай, выкладывай!

— Ты прав, — чуть подумав, принял аргументы поэта Виктор. — В конце концов, иначе ты просто не сможешь работать как эксперт. В общем, если кратко: помимо Базы Шедевров существует ещё и Архив. Всё то, что было создано людьми до Революции, но не вошло в Базу по разным причинам. У этого Архива есть открытые секторы, к которым ФАКТУРА обращается при расширенном анализе. И есть закрытые — те, доступ к которым есть только у нескольких человек. Несколько Мастеров Высокого Жюри. И Стеклова. Всё.

— И ФАКТУРА… туда тоже может смотреть? — уточнил Данте.

— Формально — да. Но только верхний слой. Метаданные, структурные шаблоны. Сами тексты и записи — только для живых людей с особыми допусками. — Виктор помолчал. — Так вот. ФАКТУРА сообщает: семьдесят шесть процентов структурного совпадения с одним из закрытых сегментов этого Архива.

— Семьдесят шесть… — повторил Данте. — Виктор, это не стилизация. Это либо прямая цитата, либо… наследование.

— Наследование?

— Кто-то передал ей эту мелодию. Голосом. Точно — не записью и не нотами. От голоса к голосу. По крайней мере, я так слышу.

— Или она нашла физический носитель, — возразил Виктор. — Рукопись. Старую запись.

— Возможно. Но интонацию… — Данте покачал головой. — Интонацию нельзя снять с листа, Виктор. Её можно только услышать от живого человека.

— Но тогда получается, что замешан кто-то из Высокого Жюри, — вздохнул Виктор. — Не будем делать таких выводов раньше времени. Наша задача — найти её, а не копаться в источниках. Со всем остальным пусть разбирается Стеклова.

Они некоторое время молчали.

— Кто она? — спросил Данте. — Есть хоть что-то?

— Неизвестно. Имя, адрес, профиль — ничего. Четыре эпизода за несколько месяцев. Три текста, одна колыбельная. Ни одной Эхо-транзакции. Появляется, поёт, читает — и исчезает.

— Как призрак, — тихо сказал Данте.

— Призрак, который за одиннадцать минут заставляет плакать семнадцать тысяч человек, — мрачно добавил Виктор.

Данте взял булочку, откусил — и не почувствовал вкуса.

— С чего начнём?

Первые дни они работали без остановки.

Виктор строил хронологию: даты, места, число слушателей, радиусы распространения, записи городских камер.

Данте сравнивал тексты четырёх эпизодов — три стихотворения и колыбельную. Искал повторяющиеся образы, ритмические рисунки, дыхательные паузы — всё, что выдаёт почерк автора или, наоборот, тщательно его скрывает.

Глеб Кандинский присылал им срезы — «слепые», без контекста. Глеб был единственным техником, официально подключённым к делу. Молодой, худой, с вечно растрёпанными волосами и очками, которые ползли на кончик носа каждые тридцать секунд. Он разговаривал с ФАКТУРОЙ вслух, называл её «милая» и утверждал, что после этого она работает на четырнадцать процентов быстрее. Никто не проверял, но и не спорил.

Он был умён — по-настоящему. Видел паттерны там, где другие видели шум. И при этом обладал редким инстинктом самосохранения: точно знал, до какой черты можно дотянуться, не задевая допусков.

К вечеру первого дня Данте сделал первое наблюдение.

— Она не петляет случайно, — сказал он, указывая на карту. — Смотри: больничный двор, приют, социальный центр в окраинном секторе. Она идёт туда, где люди устали. Где ждут. Где не до рейтингов и не до Эхо-счетов.

— Или туда, где камеры работают хуже всего, — добавил Виктор.

— Или и то и другое. Но я не думаю, что это совпадение. Она выбирает аудиторию.