Евгений Ищенко – Инфляция чувств (страница 13)
У колонки женщина в платке вспомнила темноволосую: «читала детям». У сапожника в мастерской — тоже: «сидела у стены, будто слушала город». Имени не знал никто. Виктор даже засомневался, говорят ли они правду, или просто придумывают...
Когда они уже покидали район, к ним подошёл продавец хлеба из общины, сухой старик по имени Иосиф.
— Девушка с серым рюкзаком. Всегда берёт только вчерашний хлеб. Он дешевле. Платит не Эхом, а работой — помогает мне разгружать ящики по утрам, — он не смотрел Виктору в глаза. — Но я вам этого не говорил.
— Почему говорите?
— Потому что она попросила. Сказала, что вы придёте, — Иосиф достал из кармана фартука сложенный вчетверо листок бумаги. Пожелтевший, затёртый по краям. — Вот, просила передать. Когда найдёте её хлеб — найдёте и записку. Но я не хочу, чтобы вы ещё раз приходили. Здесь люди нервничают от ваших жетонов.
Виктор взял листок.
— Когда она это оставила?
— В тот день, когда пела на площади.
И Иосиф вернулся к своей лавке, будто разговора не было.
Следователь развернул бумагу.
На ней — ровным, красивым почерком, без единой помарки — было написано:
Данте читал через плечо Виктора. Они стояли посреди пустой улицы, между старыми складами, и ветер трепал края листка.
Несколько секунд никто не говорил.
— «Песня Пробуждения», — первым нарушил тишину Данте. — Песня, с которой началась Революция.
— Она предлагает нам проверить авторство Рембо? — прошептал Виктор.
Это было почти как произнести вслух сомнение в восходе солнца.
Данте не ответил. Он смотрел на почерк. На бумагу. На ровные, уверенные буквы — не торопливые, не нервные. Буквы человека, который давно знал, что напишет, и терпеливо ждал, когда написанное прочтут.
— Виктор, — тихо сказал Данте. — Эта бумага старше её.
— Я заметил.
— А этот почерк… — Данте провёл пальцем по строке, не касаясь бумаги. — Этот почерк принадлежит тому, кто давно перестал бояться.
Ветер дунул из переулка. Листок в руках Виктора вздрогнул.
— Она знала, что мы придём, — сказал Данте. — Сначала — туда, где боль. Потом — туда, где она оставила след. Эти четыре эпизода — они не только для тех людей, которых она утешала. Это для нас.
Виктор медленно сложил листок и спрятал его во внутренний карман кителя.
— Она специально привлекала внимание Антиплагиата? — спросил Виктор.
— Скорее всего, — кивнул Данте.
— Зачем?
Данте посмотрел на старые склады, где вели серую и однообразную жизнь получатели стандартных соцпакетов, на Зону Гармонии, которая тихо жила своей жизнью за их спинами. На город, который вокруг них спокойно продолжал дышать осенней прохладой.
— Не знаю. Но человек, который провоцирует Антиплагиат на то, чтобы тот его искал, — это либо человек, которому уже нечего терять, либо…
— Либо?
— Либо она знает что-то такое, ради чего готова рискнуть.
Они пошли к остановке транспорта. Молча.
Каждый думал о своём.
Данте думал о голосе без имени — и о том, что впервые за три года услышал в чужой колыбельной что-то, чего не мог описать словами.
Виктор думал о последней фразе Стекловой: «Не позволяйте красивому голосу посеять в вас сомнения».
Сомнения уже были посеяны.
Вопрос был лишь в том, что из них вырастет.
Интерлюдия 2
Статья 41. Следователь Антиплагиата есть хранитель подлинности. Его долг — не творить, но защищать сотворённое; не чувствовать за других, но удостоверять искренность чувств.
Статья 42. Следователь обязан неукоснительно следовать установленным протоколам. Протокол есть не ограничение, но опора. Там, где следователь отступает от протокола ради личного суждения, он подменяет защиту подлинности — собственным произволом, сколь бы благими ни были его побуждения.
Статья 43. Сомнение — естественное состояние мыслящего человека, но опасное состояние служащего. Следователь, испытывающий сомнение в основаниях Системы, обязан доложить о нём вышестоящему куратору. Невысказанное сомнение разрастается. Высказанное — рассеивается или подтверждается в установленном порядке.
Статья 44. Всякое отклонение — в произведении, в обмене, в поведении гражданина — подлежит фиксации. Малое отклонение, оставленное без внимания, есть начало большого. Снисходительность следователя к малому есть измена его долгу.
Глава 5. Запрос
Они не стали ждать утра.
После Зоны Гармонии город казался слишком освещённым. Слишком чистым. Слишком уверенным в себе. Бесплатный транспорт мягко скользил по выделенной линии, рекламные строки на остановках поздравляли граждан с приближающимся сорокалетием Революции, а на экранах молодой Вольфганг Рембо всё так же смотрел куда-то чуть выше голов прохожих.
Виктор и Данте стояли у остановки молча. Каждый — в своих мыслях.
Записка лежала во внутреннем кармане кителя Виктора. Лёгкая, почти невесомая, она жгла так, будто он спрятал под формой не листок, а горячий уголь.
— Ты тоже заметил? — спросил Данте, не поворачивая головы.
— Мужчину в сером плаще у газетного киоска? — также тихо, словно говоря сам с собой, произнёс Виктор. — Конечно. Он же встретился нам, когда мы приехали к Зоне.
— Он не покупал газет. Ни тогда, ни сейчас.
— И не ждал транспорта, — добавил Виктор.
Данте посмотрел на него.
— Мы параноики?
— Пока нет. Но вечер длинный.
Транспорт подошёл почти бесшумно. Они вошли в полупустой салон и сели в середине. На следующей остановке зашёл человек в сером плаще. Другой. Но слишком похожий на того самого. Он не посмотрел на них. Прошёл дальше, к двери, и всю дорогу стоял, держась за поручень, хотя рядом были свободные места.
Данте сделал вид, что смотрит в окно.