Евгений Ищенко – Инфляция чувств (страница 8)

— Ты не можешь этого знать, — улыбнулась Клара, но было видно, что ей приятны его слова.

— Могу. Я следователь. Я чувствую...

— Ты чувствуешь только своих преступников... — наигранно капризно поджала губы Клара.

— И чудеса. Просто чудеса не подшиваю к делу.

Она улыбнулась. Потом её взгляд стал внимательнее.

— Ты сегодня какой-то другой. Собранный. Как перед сложным допросом.

— Новое дело.

— Серьёзное?

— Скажем так — необычное.

Клара не стала давить. Она знала эту границу — и знала, что Виктор проводит её не по своей воле.

— Данте привлечёшь?

— Куда ж я без него? — усмехнулся Кафка.

— Хорошо, — она помолчала. — Я видела его вчера у Академии. Шёл один, нёс стопку тетрадей, и у него было такое лицо… знаешь, как у человека, который идёт в дом, где больше не живёт.

Виктор не ответил.

— Три года, Виктор! — вздохнула Клара. — Три года прошло после смерти Инес. И за всё это время он не написал ни одного стихотворения о женщине. Ни одного.

— Он изменился. Стал точнее...

— Точнее — это не то же самое, что живее! — возразила Клара. — Он винит себя, и ты это знаешь.

— Он в её смерти не виноват, — хмуро заметил Виктор. — Просто у них всё только-только опять начало складываться...

— Я знаю, но... Умный, красивый, талантливый мужчина, который может написать такую строку, что делает весь твой мир понятнее и ближе, — и при этом уже три года живёт так, будто поставил себя на паузу.

Она посмотрела Виктору в глаза.

— Береги его в этом деле. Если оно действительно... необычное.

— Я постараюсь.

— Знаю, — улыбнулась Клара.

Принесли ужин — рыбу с какими-то душистыми травами, тёплый хлеб, белое вино. Георг молча поставил перед ними тарелки, разлил по бокалам вино, и лишь после этого ритуала вопросительно посмотрел на Клару.

— После ужина? — спросил он.

— После ужина, — кивнула она.

И Виктор знал, что потом, когда ресторан опустеет, Клара возьмёт виолончель, которую Георг держал специально для неё в подсобке, и будет играть — не для публики, не для единиц Эха, а для старого музыканта с больными руками, который закроет глаза и на несколько минут снова станет тем, кем когда-то был.

Виктор нежно сжал пальцы Клары и подумал: вот оно. Вот ради чего вся эта система имеет смысл. Чтобы такие вечера были возможны. Чтобы чувствовать...

В это же время Данте Лорка шёл по улице Старых Фонарей.

Улица оправдывала своё название. Фонари здесь были дореволюционные, газовые, с настоящим огнём внутри. Их давно могли заменить на стандартные светодиодные, но район отстоял своё право на этот анахронизм. При их свете город терял глянец и обнажал текстуру — трещины в камне, патину на перилах, тени, которые ложились не по расчёту, а как им захочется.

Данте любил эти прогулки. Днём он был профессионалом: преподавал, консультировал, анализировал. А вечером он становился тем, кем всегда хотел быть, — человеком, который ищет слова. Или позволяет словам найти его.

Сегодня слова его не находили. Как и он их.

Вместо них пришла Инес. Не воспоминанием — ощущением. Будто шла рядом по тёмной улице, прижав плечо к его плечу, как умела в их лучшие вечера.

Инес была скрипачкой.

Не Мастер из Жюри, не звезда первых полос — всего лишь второй пульт в оркестре Южного квартала. Вечные подработки уроками, камерные вечера в кафе, где половина публики слушала, а половина обсуждала свои Эхо-счета. Но она играла так, что Данте переставал искать метафоры. Он просто слушал. С ней он впервые понял, что иногда жизнь сильнее стихов.

Они любили друг друга.

Не идеально, не без ссор — но по-настоящему. Первый год Данте почти не писал. Ему казалось, что каждое стихотворение будет уменьшением того, что есть между ними: как будто, вынимая чувство из жизни и превращая его в текст, он крал его у себя. Инес смеялась: «Напиши хоть одну строчку, чтобы я была не только в твоей голове, но и на бумаге». Но он не мог. Не мог перевести на бумагу то, что казалось таким нежным и хрупким.

Но потом трещина всё-таки появилась.

Незаметно, как всегда. Сначала — её усталость после репетиций, когда он забывал её встретить и проводить домой. Потом — его лекции в вечерней школе для работников физического труда, для которых Система предусматривала курсы творчества. Эти лекции съедали все их возможные семейные вечера. Она говорила: «Ты стал профессором своих чувств». Он отвечал: «Ты стала их аудитором».

И он всё-таки написал стихотворение о ней — о её слезах.

Не о ссоре. О том, как она, устав спорить, сидит на подоконнике, прижав к груди скрипку, и смотрит в окно так, будто там есть ответ. Стихотворение получилось красивым, честным — по его внутренней шкале честности. Он прочёл его в Доме поэзии, и это был грандиозный успех. Биосенсоры слушателей пылали зелёным, стихи тут же были предложены в качестве претендента на включение в Базу шедевров, на Эхо-счёт Данте легло несколько сотен единиц.

Инес же, прочитав стихи, положила лист на стол, накрыла его ладонью и долго сидела так, глядя на мужа поверх бумаги. Потом сказала:

— Если бы я не знала, что это обо мне, я бы подумала, что это прекрасно. Но я знаю, что это обо мне. И мне больно, что ты видел мои слёзы как форму, а не как просьбу.

Он пытался объяснить. Говорил о преломлении, о том, что превращает частное в общее, что поэзия — это не дневник. Она слушала до конца, как всегда. А потом сказала очень тихо:

— Я не прошу тебя перестать писать. Я прошу тебя хотя бы раз поплакать рядом со мной, а не записывать, как плачу я.

Они не расстались после этого. Никто не хлопал дверью, не говорил «между нами всё кончено». Они оба были слишком взрослыми для этого — и слишком цеплялись за то, что ещё можно было спасти. Они оба пытались разобраться — не друг в друге, а в себе. Ходили к городскому медиатору, спорили, молчали, пытались. Это было не разрушение семьи, а попытка её починить. Они ещё верили, что успеют. И у них должно было получиться. Желание обоих было очень велико. Но они не успели...

В тот вечер он впервые по-настоящему решил попробовать сделать то, о чём она всегда просила: не анализировать, не запоминать, а просто быть рядом. Купил бутылку дорогого вина, приготовил ужин и стал ждать.

Но Инес с вечерней репетиции не вернулась.

Сначала Данте успокаивал себя. Бывает: задержали в оркестре, застряла в транспорте, зашла к подруге. Потом включился страх — тот самый, животный, который не описывают стихами. Попытался связаться, но браслет Инес не отвечал на запросы: отключён. Он обзвонил всех: коллег по оркестру, соседей, ближайшие кафе. Никто не видел её после выхода из репетиционного зала.

Тело Инес нашли под утро в подворотне, недалеко от Дома Музыки. Обычная городская полиция оформила всё как «нападение неизвестных с целью ограбления». Браслет сорван. Сумки нет. Скрипка пропала. «Несчастный случай», «статистическая трагедия», «горько, но бывает».

Данте сидел в коридоре морга и смотрел на дверь, за которой её готовили к прощанию. В голове крутилась только одна мысль: «я должен был быть рядом». Следом пришла вторая: «я не был».

Когда закрылась крышка гроба, навсегда скрыв от него бледное лицо любимого человека, Данте подумал: «Футляр. Закрыли футляр. И музыки больше не будет».

Расследование длилось недолго.

Его не закрыли демонстративно быстро — формально всё делали по правилам: опросы, камеры, отчёты.

Антиплагиат к расследованию не подключали: преступление считалось чисто криминальным, и его вела муниципальная криминальная полиция. Но Виктор, который тогда, забросив свою работу, пытался помочь другу и задействовал все свои связи, позже признался ему, что дело лежало в папке с пометкой «маловероятно к раскрытию» почти с первого дня. Никаких отпечатков, никаких свидетелей, никаких записей с камер. В отчёте значилось: «нападение группы асоциальных элементов». В городе такое иногда случалось.

Только в одном отчёте мелькнула строка, которую Виктор увидел уже позже, по чужой неосторожности: «За сутки до гибели гражданка Инес Лорка представила в Комиссию первичной экспертизы новое авторское произведение. Эмоциональная сигнатура — нестандартная, выше порогов сертификации. При одобрении совета кураторов и Комиссии возможна сертификация и подача в качестве претендента на включение в Базу Шедевров». И он сообщил об этом Данте. Но они так и не узнали, что это было за произведение. На все запросы они получали либо отказ, либо сухие ответы: «данные не найдены» или «запись не сохранилась».

После похорон он ещё неделю ничего не писал.

А на восьмой день сел за стол и написал стихотворение о прощании. О белых цветах в зале, о звуке закрывающегося гроба, о том, как люди говорят правильные слова, за которыми прячут собственный страх смерти. Стихотворение получилось пронзительным и разошлось за сутки. Эхо было рекордным.

Он вернулся домой с переполненным Эхо-счетом и впервые почувствовал отвращение — не к людям, которые платили, а к себе.

Он понял: он только что продал её смерть.

С этого момента он не мог смотреть на Эхо так, как раньше.

И тогда он пришёл в Антиплагиат.

Не за местью — у него не было конкретного врага. Не за справедливостью — справедливость в таком случае возможна только в мифах. Он пришёл за пониманием. Если люди умеют присваивать чужие тексты, чужие чувства, чужую благодарность — значит, где-то в системе есть механизмы, которые это позволяют. Он хотел их увидеть. Хотел знать, в какой момент честный отклик превращается в кражу. В какой момент он сам перешагнул эту черту.