Евгений Ищенко – Инфляция чувств (страница 7)
— изобразительные формы: 2 695
— прочее/смешанное: 6 315
Средняя сила отклика по сектору: 0,34 Эталона. Пиковое значение за сутки: 0,71 Эталона (концертный зал «Северная звезда», исполнитель сертифицирован, договор подтверждён).
Отклонения, требующие внимания:
— эпизод 14:22, рынок, сектор Е-9: гражданин (профиль скрыт) получил отклик 0,52 Эталона за бытовую зарисовку. Проверка: отклонений не выявлено. Высокий природный профиль. Рекомендация: предложить курсы развития.
— эпизод 19:48, жилой квартал: зафиксирован коллективный отклик группы из 9 человек на незарегистрированное исполнение. Источник: пожилой гражданин, бывший музыкант, статус «корректирован». Сила отклика: 0,11 Эталона. Угрозы не представляет. Зафиксировано. Действий не требуется.
— эпизод 23:10, сектор Е-9, граница Зоны Гармонии: зафиксировано отсутствие сигнала на участке протяжённостью 140 метров в течение 26 минут. Предположительно — отказ носимых устройств. Рекомендация: плановая проверка инфраструктуры.
Итог суток: показатели в пределах нормы. Эмоциональный баланс сектора стабилен.
Глава 3. Два дерева
Ресторан «Камертон» прятался в Музыкальном квартале и был одним из тех мест, куда хочется возвращаться не за едой, а за ощущением покоя.
Георг, хозяин, бывший виолончелист с узловатыми от артрита пальцами и характером старого вредного кота, лично расставлял свечи на столах каждый вечер. Завсегдатаев тоже обслуживал сам, заводя с каждым из них разговоры на самые разные темы.
Медные лампы, зеркала в потемневших рамах, деревянные панели, впитавшие за годы столько музыки, что иногда казалось — стены сами тихонько поют. Георг утверждал, что хорошая еда должна быть как хорошая импровизация: не идеальной, а честной. Расплачиваться у него можно было чем угодно — стихотворением, мелодией, коротким рассказом, даже карандашным наброском на салфетке. Можно было и стандартным Эхо, напрямую с браслета, но тогда Георг смотрел на тебя так, будто ты в консерватории попросил билет на футбол. Впрочем, таких людей заносило в «Камертон» крайне редко.
Виктор пришёл на семь минут позже оговорённого времени. Клара уже сидела за их любимым угловым столиком у окна и задумчиво листала свою нотную тетрадь. Свет от свечи мягко ложился на её лицо, и Виктор, как всегда, на мгновение застыл, любуясь своей возлюбленной.
У Клары были тёмно-каштановые волосы — густые, чуть вьющиеся, обычно собранные в небрежный узел, из которого к вечеру выбивались непослушные пряди. Она никогда не укладывала их специально. Говорила, что руки музыканта существуют для грифа, а не для управления шпильками и заколками. Глаза — карие, с золотистыми крапинками у зрачков, которые Виктор заметил только через месяц после их знакомства, и с тех пор не мог перестать замечать. Голос у неё был низкий для женщины, чуть с хрипотцой, и когда она говорила тихо, Виктор всегда чувствовал необъяснимое магическое воздействие — будто внутри подстраивался незримый резонатор.
Тонкие пальцы виолончелистки постукивали по краю бокала с водой. Она ещё не заказывала вино — ждала его.
— Прости, — сказал Виктор садясь.
— Ты всегда говоришь «прости» таким тоном, будто опоздал на собственные похороны. Семь минут, Виктор. Целых семь минут! За это время я могла бы дважды исполнить полонез Огинского! Но я пережила.
— У тебя терпение святой, — улыбнулся Виктор.
— У меня терпение виолончелистки. Это хуже. Я привыкла ждать, пока мой инструмент прогреется.
Георг возник у стола бесшумно, но с достоинством, как и полагается человеку, который тридцать лет выходил на сцену.
— Следователь Кафка, — произнёс он мрачно. — Вы опять будете пытаться расплатиться стихами?
— Я надеялся, Георг.
— Надежда — прекрасное чувство. Но после вашего прошлого стихотворения я до сих пор сам не свой.
— Зацепило? — не удержался Виктор.
— Скорее вывернуло наизнанку, — бесстрастно ответил Георг.
Клара прикрыла рот ладонью, гася смех.
— Георг, я работал над тем стихотворением целую неделю, — напрягся Виктор.
— Вот это и пугает, — Георг положил перед ними меню. — Клара, а ты сегодня сыграешь старику?
— С удовольствием!
— Тогда ужин за мой счёт, — неожиданно тепло улыбнулся владелец ресторана. — А вы, следователь Кафка, можете внести свой вклад... молчанием. Оно у вас выходит значительно лучше поэзии.
Георг удалился, и Клара, наконец, рассмеялась — тем низким, тёплым смехом, от которого у Виктора всякий раз что-то сжималось под рёбрами.
— Он тебя обожает, — сказала она.
— Он обожает издеваться, — буркнул Виктор.
— Это одно и то же. Мужчины часто выражают любовь через вот такие провокационные подтрунивания...
— Я выражаю любовь через стихи. А меня за это не кормят.
— Может, сто́ит попробовать провокации?
Виктор улыбнулся. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, и мир сузился до пространства между двумя стаканами воды и пламенем свечи.
Потом Клара подалась вперёд.
— Меня пропустили во второй тур.
Она сказала это тихо, почти буднично. Но пальцы, стучавшие по бокалу, замерли — выдали.
— Клара… — Виктор знал, насколько это было для неё важно. — Это... это же замечательно!
— Ты не представляешь, что я сейчас испытываю! — Клара больше не сдерживалась, её глаза блестели.
— Клара, ты настоящий музыкант! Ты всегда играешь так, что хочется не аплодировать, а летать.
Клара моргнула. Потом тихо сказала:
— Это лучшее, что ты мне когда-либо говорил. И ты даже не пытался это зарифмовать.
— Может, мне попробовать себя в прозе?
Она взяла его руку. Её пальцы были прохладными — как всегда, после репетиций.
— Второй тур через десять дней. Если пройду — репетиции с оркестром. Юбилейный концерт, Виктор. Представляешь? Главная площадь. Весь город. Вся страна... Мне страшно...
— Почему страшно?
— Потому что хочу. По-настоящему хочу. А когда по-настоящему хочешь чего-то от Системы, начинаешь думать, насколько ты уже готов ради этого уступить.
Виктор внимательно посмотрел на Клару.
— Что-то случилось на репетиции?
Клара поморщилась лёгкой, почти незаметной гримасой.
— Куратор. Он сказал: «У вас прекрасная тьма в звуке, Клара. Но Юбилей не место для неконтролируемой тьмы. Попробуйте сделать боль светлее».
— Светлее, — повторил Виктор.
— Угу. Я спросила, что это значит. Он объяснил: «Чтобы зрители уходили с подъёмом, а не с вопросами».
Виктор промолчал. Он слишком хорошо знал этот язык кураторов. Их язык, в котором «правильное» всегда чуть важнее «настоящего».
— А потом он добавил: «Мастер ценит тишину, в которой нет лишнего шума». — Клара вздохнула.
— Мастер? — насторожился Виктор.
— Ну да. Мастер-Композитор — Стефан Линдблад. Он курирует всю музыкальную часть Юбилейного концерта. — Она усмехнулась, но без веселья. — Представляешь? Мне впервые в жизни объяснили, что моя тьма — это шум.
— И что ты ответила?
— Сказала «спасибо, учту». И сыграла так же, как играла. Просто чуть тише в нужных местах. — Она вздохнула. — Иногда я думаю: мы празднуем Революцию Чувств, а на самом деле нас учат чувствовать правильно.
Виктор посмотрел на неё — на эту усталую складку у рта, на прядь, прилипшую к виску.
— Ты пройдёшь, — уверенно заявил Виктор.