Евгений Ищенко – Инфляция чувств (страница 5)

На стене за столом Старшего куратора висел портрет Вольфганга Рембо. Не парадный цифровой холст, что светился сейчас на каждом уличном экране к сорокалетию Революции, а карандашный набросок. Молодой мужчина с гитарой в руках задумчиво смотрит вдаль — как будто слышит звук, до которого остальным ещё предстоит дорасти.

— Нора Валерьевна?

— Подойдите сюда, Кафка, — не оборачиваясь, пригласила Виктора к окну куратор.

Следователь подошёл, встал рядом со Стекловой.

— Что вы видите, Кафка? За окном.

Виктор посмотрел в окно. Оно выходило на Проспект чувств, вдоль которого стояли невысокие здания ведомств: Дома творчества, концертные залы, библиотеки. Разнообразный архитектурный стиль, но всё выглядело очень гармонично.

Проспект был широким, и по нему вдоль красивых аллей сейчас двигались десятки людей. Где-то играла музыка, возле фонтанов стояли кучки молодых людей. Недалеко от небольшой скульптуры — переплетённые с виноградной лозой скрипка и кисть, разрывающие путы колючей проволоки, — расположились уличные художники.

Не давая Виктору времени сформулировать ответ, Стеклова продолжила.

— Люди живут. Кто-то спешит по своим делам. Кто-то делится результатами своего творчества. Кто-то просто гуляет и наслаждается общением. Люди живут, пока всё остальное за них делают ИИ и автоматика. Как вы думаете, Кафка, почему раньше люди не могли жить так, как сейчас? Ведь у них и до Революции было всё то же самое.

Виктор задумался. Меньше всего ему сейчас хотелось ляпнуть что-то не то. А нынешняя обстановка в кабинете куратора была далека от обычной: «я говорю, а ты слушаешь и исполняешь».

— У них не было... нас?

— Эха… — мягко поправила его куратор. — Искреннего эмоционального отклика на искреннее… Того, что делает нас людьми… А я ведь хорошо помню прежний мир. Не из хроник. Мне было десять лет, когда грянула Революция. А в этом возрасте всё начинает восприниматься острее…

Старший куратор сделала паузу, а потом продолжила.

— Помню, как мои родители сидели друг напротив друга и не разговаривали. У каждого был свой экран. У отца — ИИ-собеседник, который понимал его «глубже, чем семья». У матери — персональная сеть заботы, которая подбирала ей общение по эмоциональному фону. Они не ссорились. Им просто не о чем было говорить.

Она говорила ровно. Без надрыва. Почти равнодушно.

Виктор слушал её растерянно. Он впервые видел своего начальника таким… живым. Несмотря на отрешённость в голосе Стекловой, она сейчас не была той колючей железной леди, какой её все знали. И это напрягало Виктора. Зачем она его вызвала? Не для того же, чтобы рассказать о своей семье?

— Моя старшая сестра была чувствительнее меня, — продолжала рассказывать Стеклова. — Она первая поняла, что этот комфорт не лечит её одиночество, а делает его удобным. Написала своей нейросети письмо. Длинное. Очень красивое, как потом сказали эксперты. Нейросеть ответила сочувственно: предложила дыхательные упражнения, мягкий плейлист и план выхода из душевного кризиса. Сестра поблагодарила её. А утром её не стало…

Виктор невольно переступил с ноги на ногу. Гравийная тишина кабинета давила на уши. Стеклова никогда раньше не позволяла себе подобных откровений.

— Мне жаль… — выдавил Виктор.

— Это было давно, — Стеклова развернулась к нему, и на лацкане её мундира блеснула серебряная спираль — символ высшего чина в Антиплагиате. — Нейросеть не была виновата. Она сделала всё по протоколу. В этом и был ужас. Весь мир делал всё по протоколу. И всё равно люди исчезали… изнутри.

Она обошла замершего в ступоре Виктора, подошла к своему столу и чуть повернула чашку на столе, хотя вовсе не собиралась пить. Посмотрела на портрет Рембо.

— А потом появился он. Сейчас в учебниках пишут, что после его песни все сразу стали счастливы. Но это не так. Была ломка. Тяжёлая, кровавая ломка. Люди не знали, как дышать без подсказки ИИ, как чувствовать без фильтров. Было много ошибок.

— Но оно того стоило, — осмелился сказать Виктор.

— Стоило, — Она, наконец, посмотрела на него прямо. — Рембо не дал людям счастья. Это было невозможно. Но он вернул им право быть живыми. А всё живое нуждается в защите. Для этого мы и существуем. Верно, Кафка?

Дождавшись его утвердительного ответа, куратор кивнула в сторону стола для совещаний.

— Садитесь, следователь Кафка.

Виктор послушно сел в одно из кресел.

— Прежде чем я скажу что-либо по существу, вы должны принять решение.

Она достала из ящика стола лист бумаги и положила перед Виктором. Настоящий, плотный, с водяным знаком Высокого Жюри в правом углу.

— Вам предлагается временное повышение допуска до категории три-А по делу с грифом «Альфа», — Стеклова говорила ровно, но Виктор почувствовал, что воздух в комнате стал плотнее. — Доступ ограничен одним расследованием. Обязательство о неразглашении — бессрочное. До подписи вы можете отказаться. После — нет.

Виктор замер, недоверчиво глядя на лежащий перед ним документ. Категория «три-А» была не просто допуском — это был шаг в круг избранных, в те самые закрытые залы, о которых не спрашивают. Что же это за дело такое, если для него требуется такой допуск?

— А… если я откажусь?

— Дело передадут другому следователю, — отчеканила Стеклова, продолжая сверлить его взглядом. — Кому именно — вы не узнаете.

— Ясно, — Виктор взял в руки лист.

Протокол требовал читать текст вслух, что он и сделал.

— «Я — нижеподписавшийся сотрудник Антиплагиата, подтверждаю добровольное согласие на получение допуска категории три-А по делу с грифом «Альфа». Мне разъяснено, что материалы дела относятся к сведениям особого хранения. Запрещается передача содержания материалов лицам без соответствующего допуска, включая других сотрудников Антиплагиата, членов семьи, творческих партнёров и ИИ-системы бытового класса».

Он чуть замедлился.

— «Нарушение режима секретности влечёт отстранение от службы, отзыв профессионального Эхо-доступа, служебное расследование и направление на курс глубокой гармонизации».

При слове «гармонизация» Виктор невольно сглотнул. Он видел нескольких людей после этой процедуры. Они возвращались спокойными, вежливыми, работоспособными. Но разговаривать с ними было как пить воду, из которой убрали вкус.

— Продолжайте, — сухо бросила Стеклова.

— «Согласие подтверждается биометрией. Отказ от участия в деле не освобождает от обязательств».

Виктор выдержал небольшую паузу, пытаясь унять сердцебиение, а потом поднял глаза на куратора. Он принял решение.

— Я согласен.

Стеклова равнодушно кивнула, словно другого ответа и не ждала, и придвинула к нему тонкий планшет. Виктор приложил палец к световому полю. Под кожу вошёл короткий укол биомаркера. На мгновение рука стала словно чужой, по венам разлился холод.

— Я, Виктор Кафка, принимаю допуск категории три-А. Последствия понимаю. Согласие даю добровольно.

Планшет мигнул зелёным.

— Хорошо. — Стеклова убрала планшет в стол и снова посмотрела на портрет Рембо.

— Вы родились уже после Революции, Кафка. — Стеклова не задавала вопрос, а констатировала факт, потому Виктор промолчал. — Вам повезло. Вы не знаете, каков на вкус заменитель жизни… А теперь к делу!

Она присела в кресло рядом со следователем. Положила перед собой ту самую папку — без маркировки — и открыла её.

На первой странице была только надпись: «СО-1391/918-А. Категория: «Альфа». Предварительная проверка».

Виктор пробежал надпись глазами и вопросительно уставился на Стеклову.

— Несколько месяцев назад ФАКТУРА начала фиксировать аномалии в районе Е-9 и смежных кварталах, — начала размерено пояснять Стеклова. — Сначала ничего, что требовало бы особого внимания. Стихийный вечер в подвале бывшего Дома быта. Около двадцати слушателей. Женщина читает стихотворение. Текст не зарегистрирован в Базе Шедевров. У слушателей — глубокий резонанс выше среднего уровня.

Старший куратор замолчала, ожидая комментарий следователя.

— Незарегистрированные вечера самодеятельных авторов там проходят постоянно, — заметил Виктор. — Незначительное нарушение административного характера. Это дело муниципальных властей.

— Верно. Поэтому этот эпизод ушёл в текущий мониторинг, — она достала второй лист. — Но через три недели — второй эпизод. Другое место, другой текст, похожая исполнительница. И уже сорок один подтверждённый резонанс.

Виктор нахмурился, но промолчал.

— Затем, — Стеклова вынула из папки третью страницу, — третий эпизод — семьдесят девять подтверждённых резонансов. Новое место, но женщина, судя по описанию одежды — та же. И вчера — четвёртый.

Она достала четвёртый лист.

— Но вчера она не читала. Она пела. Колыбельную. На площади у фонтана Согласия, среди бела дня. Кто-то записал фрагмент на личный браслет и выложил в сеть.

— Сколько запись была доступна?

— Одиннадцать минут. ИИ-инспекторы удалили её, когда уровень распространения превысил критический порог.

— Основание для удаления?

— Формальное: незарегистрированное распространение неизвестного системе творческого продукта с неустановленной эмоциональной сигнатурой. Вопросы не к содержанию.

— Сколько было прослушиваний?

— Семнадцать тысяч четыреста тридцать два.