Евгений Ищенко – Инфляция чувств (страница 4)

— Это да. Полгода он не сможет регистрировать новые работы под своим именем. Всё, что создаст — либо анонимно, либо ему придётся работать через посредника.

— Для художника это почти как запрет дышать.

— Но если каждый начнёт оправдываться вдохновением, мы утонем в подделках!

— Согласен, — кивнул Данте.

Они ещё немного поговорили о пустяках: о погоде, о том, что Клара готовится к отбору на Юбилейный концерт, что в Академии Данте уже начались занятия на Кафедре Искреннего Слова.

— Ладно, друг, — поэт посмотрел на свой завибрировавший наручный биосенсор. — Мне пора! Лекция в Академии уже через полчаса.

— Заходи ещё! И спасибо за… ну, ты понял.

— Твори душой, Виктор.

— Искусство вечно!

Они пожали друг другу руки, и Данте вышел из кабинета приятеля.

Выйдя из Антиплагиата, Данте направился в сторону Академии Искусств. Это было самое красивое здание в городе — белое, воздушное, с огромными окнами, из которых лился свет и музыка. Здесь готовили будущих творцов — тех, кто будет поддерживать эмоциональный баланс общества.

Он преподавал на Кафедре Искреннего Слова. Его курс назывался «Анатомия подлинности». Он учил студентов не рифмам и размерам — этому учил ИИ. А Данте учил их слушать себя.

— Мастер Лорка, — подняла руку девушка с первого ряда. — Мы всё время говорим о «чистоте» и «искренности». Но если спуститься с Парнаса на землю… как именно это работает? Технически. Почему моё вчерашнее стихотворение — это просто буквы, а ваше — это ужин в ресторане?

Данте прислонился к краю стола, чуть прищурившись. По аудитории пролетел легкий смешок.

— Вы хотите поговорить о физиологии кошелька, Лиза? — он улыбнулся. — Что ж, давайте. Представьте, что наше общество — это огромный рояль, который долго стоял в сыром подвале. Он расстроен. Ноты фальшивят. Мы с вами — те, кто пытается выбить из него чистый звук.

Он прошелся вдоль доски, на которой мелом была нарисована схема человеческого сердца, переплетенная с цифровым кодом.

— Когда вы создаете что-то — стих, мелодию, даже просто честную зарисовку в блокноте — вы посылаете сигнал. Но сам по себе сигнал — это еще не Эхо. Это просто шум в эфире. Чтобы он превратился в валюту, нужен резонанс. Кто-то должен вас услышать. И не просто услышать, а «провалиться» в вашу интонацию.

— И тут в дело вступает браслет? — подал голос парень с задней парты.

— Именно, Марк. Биосенсор — это самый беспристрастный критик. Он не слушает ваши оправдания. Он считывает пульс, проводимость кожи, гормональный всплеск. Если получатель вашего творчества действительно что-то почувствовал — сенсор мигает зеленым. Это «квитанция». Подтверждение того, что в мире стало чуть меньше пустоты.

Данте сделал паузу, обводя студентов взглядом.

— В этот момент и рождается единица Эха. Она уходит в Банк Системы. И Система фиксирует: «Автор Х создал подлинный момент для Слушателя Y». Автор получает вознаграждение на счет, а излишки Эха…

— Уходят тем, кто ничего не сочиняет? — с легким вызовом спросила Лиза. — Тем, кто просто чинит роботов-уборщиков или управляет дронами-курьерами?

— Именно им, — спокойно подтвердил Данте. — И в этом величайшая справедливость Эры Резонанса. Чтобы вы могли писать стихи, кто-то должен выпекать хлеб и следить, чтобы в ваших квартирах было тепло. Ты же не хочешь мёрзнуть, Лиза?

Студенты опять засмеялись.

— Простой рабочий — это идеальный приемник, — продолжил Данте. — Своим трудом он обеспечивает нам тишину, в которой мы можем творить, а своим искренним откликом на наше творчество — он делает Эхо легальным. Мы генерируем топливо, Система распределяет его так, чтобы мир не заглох. Без них мы — соловьи в вакууме. Нам нечего будет есть, а им — не о чем будет плакать.

— Но как Система понимает, сколько Эха дать за одну строчку? — не унималась Лиза. — Ведь чувства у всех разные.

Данте подошел к окну и указал на один из городских экранов, где мерцал портрет Вольфганга Рембо.

— Для этого и существует Эталон, друзья мои. Вы это проходили еще в школе, на уроках Истории Чувств. Песня Пробуждения — это и есть наш «золотой метр». Идеальный резонанс. ФАКТУРА сравнивает с ней вашу эмоциональную сигнатуру. Насколько вы близки к абсолютной искренности? Насколько ваш «голос» чист от алгоритмических помех?

Он иронично приподнял бровь.

— Так что, Лиза, если ваше вчерашнее стихотворение не оплатило вам ужин — значит, в нем было слишком много вас и слишком мало правды. Или вы просто пытались казаться поэтом, вместо того чтобы им быть. Эхо не обманешь. Оно — как зеркало: если рожа кривая, цифры в браслете не выправят макияж. — Данте замолчал, переждав очередную волну смешков, и только потом закончил свою мысль. — Даже одна честная строка об усталости тронет сильнее, чем фальшивая поэма о любви.

— А если честная строка никого не тронет? — задала свой очередной вопрос Лиза.

— От этого она не перестанет быть честной, — улыбнулся Данте. — Не всякая правда обязана быть принятой с первого раза.

Девушка задумалась, кивнула, и что-то записала в свою тетрадь. Потом подняла глаза и тихо спросила:

— А вы сами так делали, мастер Лорка? Писали что-то, что никто не принял?

Данте ненадолго замолчал. Потом ответил:

— Да. И это были мои лучшие строки.

Вся аудитория изумлённо замерла. А Данте с улыбкой оглядел притихших первокурсников и продолжил.

— Еще вопросы? Или попробуем создать что-то, что хотя бы потянет на чашку кофе?..

Студенты зашуршали тетрадями, задвигали планшетами. Данте смотрел на них — молодых, немного наивных, но при этом пытливых и настырных — и вспоминал себя в их возрасте. Когда-то он тоже задавал вопросы своим преподавателям. Много вопросов… Он искал себя.

А сейчас… Сейчас он чувствовал себя на своём месте. Он верил в то, что говорил. Он верил в Систему, которая дала ему возможность говорить об этом.

После ухода Данте Виктор снова взял в руки сложенный листок со своими стихами, развернул его и прочитал свои строфы ещё раз. Повторил вслух совет Данте:

— Добавить то, чего боишься написать…

Виктор взял ручку. Попробовал переписать вторую строфу. Зачеркнул. Написал заново. Снова зачеркнул. Третья строфа упорно лезла обратно, хотя он её уже вычеркнул.

«Твоих ресниц прозрачный дождь…» Действительно, бред…

Виктор перечеркнул её и написал сверху: «Ты закрываешь глаза — и мне хочется остаться».

Перечитал её. Строка была хорошей. Правильной. Но она была не его. Она принадлежала Данте.

Он откинулся на спинку стула и тяжело вздохнул.

— Следователь Кафка! Вам вызов! — голос ИИ-помощника выдернул Виктора из мыслей.

На экране монитора высветилось: «Стеклова Н. В. Старший куратор отдела»

Виктор посмотрел на экран, потом на свои неудавшиеся стихи. Вздохнул ещё раз, глубже. И нажал кнопку приёма.

— Слушаю, Нора Валерьевна.

Голос начальницы был ровным, деловым:

— Виктор, зайдите ко мне. Прямо сейчас.

Видимо, вопрос был важный и конфиденциальный, раз Старший куратор решила не обсуждать это по связи.

— Иду!

Он отключил связь, аккуратно сложил листок со стихами и убрал его в верхний ящик стола. Мечтательное выражение уже исчезло с лица Виктора, сменившись профессиональной маской следователя.

Он встал, поправил китель и вышел из кабинета.

Глава 2. Новое дело

Кабинет Старшего куратора находился на четвёртом этаже, в самом конце коридора — там, где здание Антиплагиата переставало быть приветливым.

На первых этажах были мягкие кресла для посетителей, живые растения, светлые стены, тихая музыка в холлах. Всё это должно было напоминать людям: Антиплагиат не карает — Антиплагиат защищает подлинность. Здесь не ломают судьбы, а возвращают их в честное русло.

На четвёртом этаже музыка уже не звучала. Только длинный коридор, узкое окно в торце и одна-единственная дверь без таблички. Всё остальное пространство этажа занимало серверное оборудование, где жила ФАКТУРА.

Виктор прошёл идентификацию, приложив свой браслет к консоли, и вошёл в кабинет куратора. Дверь с тихим жужжанием закрылась за его спиной. Послышался звук закрывающегося замка — кабинет Стекловой был полностью автоматизирован.

Браслет-контроль на запястье следователя вздрогнул и погас. Это означало, что в кабинете заблокированы все ИИ и любые устройства записи и связи. Был запущен режим «Тишина». Виктор сразу напрягся. Такое на его памяти было лишь один раз, несколько лет назад — при прорыве в сеть исходных файлов одного из пре-революционных ИИ-систем, подменяющих истинное творчество результатами творчества нейросетей. Преступника тогда так и не нашли…

Сама Стеклова стояла у одного из окон спиной к Виктору. Седые волосы собраны в тугой узел, тёмно-синий костюм без единой складки, руки сцеплены за спиной. Она всегда казалась Виктору человеком, который даже молчать умеет по инструкции. В Антиплагиате её боялись все, включая, наверное, даже саму ФАКТУРУ. Нора Стеклова была легендой. Она стояла у истоков Антиплагиата, лично знала всех Мастеров Высокого Жюри и реализовала систему синтеза творческой интуиции с аналитическим инструментарием следствия.

Виктор быстро осмотрелся. Всякий раз, когда он бывал в этом кабинете, его поражал здешний минимализм. Вот и сейчас на столе Старшего куратора лежала лишь одна закрытая серая папка без какой-либо маркировки, рядом — тонкий экран лэптопа, чашка остывшего чая и маленький горшок с фикусом, который тоже выглядел так, словно живёт по протоколу. Чуть в стороне стоял большой круглый стол на шестнадцать мест — как раз по количеству следователей Антиплагиата столичного округа.