Евгений Ищенко – Инфляция чувств (страница 3)

— А можно… можно я вам сыграю ещё одну? Новую? Я вчера написал, но не знаю, годится ли она… ну… для оплаты. Мне нужно купить струны.

— Играй.

Тим заиграл. Новая мелодия была проще, короче — и лучше. В ней было что-то, чего не хватало первой: не техника, а история. Как будто мальчик вспомнил что-то, чего ещё не пережил, но уже предчувствовал.

Когда он закончил, Данте помолчал. Потом сказал:

— Годится. Любой продавец, у которого есть уши и сердце, примет это. А если не примет — приходи ко мне. Я тебе должен.

— За что?

— За то, что напомнил, зачем я пишу.

— Резонирую, — поклонился парнишка.

— Твори душой! — Данте кивнул в ответ и пошёл дальше по улице.

Здание Антиплагиата находилось на бульваре Первого Резонанса. Оно было четырёхэтажным, из светлого кирпича, с большими окнами и барельефом над входом: раскрытая ладонь, из которой вырастает нотный стан. На фасаде — мозаика с девизом Службы: «Мы защищаем подлинность». Внутри — тоже никакой казённой суровости: мягкий свет, живые растения, приглушённая музыка в коридорах. Антиплагиат не был полицией в старом понимании. Здесь были люди, которые умели слушать, — и ИИ, который умел считать.

Данте приходил сюда почти каждую неделю последние три года — с тех пор, как его официально оформили экспертом по эмоциональной аутентичности при отделе следователя Кафки.

Должность звучала солидно. По сути, это означало, что Данте приходил, когда ФАКТУРА заходила в тупик. Когда текст нельзя было прочитать как набор структур и частот — потому что чувство не измеряется структурами. Тогда нужен был живой человек, который скажет: здесь что-то настоящее или нет.

Данте приложил жетон к сканеру. Рамка мигнула зелёным.

— Добро пожаловать, эксперт Лорка. Звучите ярко сегодня, — произнёс голос системы безопасности.

— Постараюсь, — буркнул Данте. Он не любил, когда казённые машины желали ему хорошего дня. Не потому, что был мизантропом — просто считал, что пожелание должно быть осознанным.

На третьем этаже, в отделе поэтического анализа, его уже ждал Виктор Кафка.

Виктор был на два года старше Данте, на голову выше и раза в полтора шире в плечах — бывший спортсмен, перешедший в следствие «потому что мне нравится находить правду». Его лицо было из тех, которые внушают доверие не красотой, а основательностью: тяжёлый подбородок, внимательные карие глаза, короткая стрижка. Он носил форму Антиплагиата — тёмно-синий китель с серебряным жетоном «Следователь второго ранга» — и носил её с тем спокойным достоинством, с которым другие носят любимую рубашку.

Сейчас Виктор Кафка сидел за своим столом с видом человека, который провёл ночь, борясь с чем-то неподатливым, и не победил. Стол у него всегда был в безупречном порядке — папки, экраны, стакан с карандашами, — но сейчас поверх этого порядка лежал листок бумаги, прижатый кулаком.

— Садись, — хмуро сказал он, не глядя на Данте.

— И тебе звучать чисто!

— Угу! — Виктор поднял наконец взгляд, увидел стакан кофе, потянулся к нему. — Ты ангел.

— Я эксперт. Это другая профессия.

— Вот, смотри, — Виктор снял кулак с листка и придвинул его через стол.

Данте взял. Три строфы. Почерк у Виктора был мелкий, аккуратный — такой же, как в его протоколах. Данте прочитал раз, потом ещё раз.

Виктор следил за ним с тем выражением, которое профессиональный следователь пытается сделать нейтральным, но это не получается, когда дело касается собственных стихов.

— Ну? — сказал он через тридцать секунд.

— Погоди. Пей кофе, не отвлекайся. Булочки — в пакете.

Ещё пауза.

— Данте!

— Виктор, помолчи. Я читаю.

Наконец, Данте отложил листок.

— Первая строфа — хорошая, — сказал он. — По-настоящему хорошая. Честно. Ты пишешь о Кларе?

— Да, — слегка смутился Виктор и заёрзал на стуле.

— Видно. Там есть дыхание. А вот дальше, во второй строфе — ты начинаешь стараться. Вот: «Твоих ресниц прозрачный дождь» — это красиво, но это не ты. Это шаблон, Виктор. Ты выбираешь слова, которые, как тебе кажется, должны звучать поэтично, вместо слов, которые звучат правдиво.

— А что бы написал ты?

— Я бы написал: «Ты закрываешь глаза — и мне хочется остаться». Просто. Без дождя из ресниц.

Виктор замолчал. Потом тихо повторил:

— «Ты закрываешь глаза — и мне хочется остаться»… Чёрт! Ну почему у тебя это звучит, а у меня — нет?

— Потому что ты думаешь — как сказать. А надо думать — что сказать. Техника придёт. Важнее — честность.

— Клара говорит то же самое. Она говорит: «Виктор, ты слишком стараешься быть поэтом. Просто будь собой, и стихи появятся».

— Она умная женщина.

— Она гениальная женщина. И я совершенно не понимаю, что она во мне нашла. Она играет на виолончели так, что я перестаю думать о делах. Это, наверное, и есть счастье… А я… я не могу даже заплатить за ужин в ресторане без подсказки.

— Перестань! Ты честный. В нашей работе это важнее таланта.

Виктор хмыкнул, но в его глазах мелькнуло что-то тёплое.

— А что с третьей строфой?

— Убрать. Вторую переписать или тоже убрать. Оставить первую и добавить к ней то, чего ты боишься написать.

— Откуда ты знаешь, что я чего-то боюсь написать?

Данте посмотрел на него.

— Виктор, я читаю стихи профессионально. Когда человек боится — это видно. Особенно когда он умный и начинает прятать страх за красивые слова.

Виктор помолчал.

Внезапно дверь кабинета приоткрылась без стука, и внутрь заглянула женщина с короткой стрижкой и насмешливым прищуром тёмных глаз.

— Кафка, ты жив? — спросила она и тут же заметила гостя. — Ой, мастер Лорка! Звучи чисто!

— И тебе ровного резонанса, Казимира, — улыбнулся Данте.

Казимира Дали, следователь из отдела театральных нарушений, шагнула в кабинет, потрясая тонкой пластиковой папкой.

— Виктор, мне нужен твой бюрократический мозг, — с ходу заявила она. — У нас там режиссёр переставил акценты в классической пьесе, добавил две паузы в монологе и теперь требует зарегистрировать это как новую эмоциональную сигнатуру. ФАКТУРА выдаёт сорок процентов оригинальности, актёры жалуются, что он украл их сценические находки... Как мы это оформляем? Как соавторство или как интерпретацию?

Виктор профессионально вздохнул, мгновенно переключаясь со своих стихов на работу.

— Если концептуальный каркас был зарегистрирован им до премьеры — это интерпретация, и Эхо делится согласно договору. Если нет — актёры забирают единицы Эха за живое исполнение. Отклоняй его заявку.

— Блестяще! — просияла Казимира. — Бюрократия спасает искусство. Спасибо, Кафка. — Она повернулась к поэту. — Данте, заходи к нам как-нибудь, у нас в театральном весело.

Она махнула рукой и исчезла в коридоре так же стремительно, как появилась. Виктор покачал головой, но на губах его играла лёгкая улыбка.

— Она когда-нибудь ходит шагом? — спросил Данте.

— Только когда преследует подозреваемого, — ответил Виктор. — И то, чтобы тот не умер от страха раньше времени.

Они рассмеялись.

— Как дела на службе? — спросил Данте, откусывая булочку.

— Да как обычно. — Виктор последовал примеру друга и тоже, выудив из пакета булочку, впился в неё зубами. — Попытки получить услуги и товары за заимствованные стихи и музыку. И как всегда — без оповещения о цитировании и отсылки к авторам. Ничему их жизнь не учит! Студенты с плагиатом на зачётах. ФАКТУРА их пачками ловит. Скука. Вчера был один интересный случай: художник пытался заплатить за аренду студии картиной, которую он написал при помощи ИИ, скопировав стиль Мастера-Живописца из Жюри. ФАКТУРА выдала 98% совпадения по мазкам. Пришлось отклонить. Парню теперь грозит стирание творческой подписи на полгода.

— Сурово.