Евгений Ищенко – Инфляция чувств (страница 2)

Город просыпался.

Внизу, на улице Искренней поэзии, уже шли люди: кто-то в ярких накидках, кто-то в строгих синих костюмах Центра Искусств, кто-то просто в белом — универсальном цвете «Я сегодня слушаю». Двое мужчин столкнулись у перекрёстка, один придержал другого за плечо, второй кивнул, оба улыбнулись, разошлись. Данте не слышал, но знал, что один сказал «Твори душой!», а второй ответил: «Звучи чисто!» — так начинался каждый день.

Он оделся. Простая рубашка, тёмные брюки, лёгкая куртка. В карман куртки вложил свой блокнот — настоящий, бумажный. Не потому, что был ретроградом, а потому что стихи рождались лучше на бумаге. Или ему так казалось. В любом случае блокнот был его привилегией: официальный эксперт-консультант Антиплагиата имел право на «аналоговые носители для творческих целей». Маленькая привилегия в мире, где почти всё было цифровым. Всё, кроме искусства…

Перед выходом из квартиры взгляд Данте на мгновение скользнул к закрытой двери в конце коридора.

— Муза!

— Да, мастер Лорка?

— Нет, ничего... До вечера! — Данте решительно шагнул за порог.

На выходе из подъезда он кивнул соседке — Элеоноре, пожилой женщине, которая каждое утро поливала цветы на балконе. Элеонора не была ни поэтом, ни музыкантом. Она вышивала. Вышивала медленно, с невероятным терпением, и её салфетки принимались в трёх магазинах квартала как «оплата бытового уровня». Она не жила богато, но и не бедствовала. Её пальцы говорили то, что не мог сказать язык. Данте нравились её салфетки.

— Звучи, Данте! — она помахала ему мокрой от лейки рукой.

— И вам чистой ноты, Элеонора! Сегодня на белоснежную гладь вашей салфетки лягут розы?

— Пионы. Розы — по вторникам. Хочу подать свои салфетки на конкурс «Голос соседа». Как думаешь, возьмут?

— Оторвут с руками, Элеонора!

— Ну уж нет! — деланно возмутилась соседка. — Чем же я тогда буду создавать свои маленькие шедевры?

Данте улыбнулся и пошёл по улице в сторону булочной. Воздух в городе пах корицей и чуть-чуть — свежей краской. Это был запах праздника, хотя до него оставалось ещё несколько недель. К сорокалетию Революции Чувств коммунальные службы перекрашивали фонарные столбы в тёплые цвета — охру, терракоту, глубокий синий. На городских экранах уже мелькали баннеры с портретом Вольфганга Рембо: молодой человек, с гитарой на плече, с тем самым взглядом — не в камеру, а чуть в сторону и вверх, как будто он слышал что-то, чего остальные ещё не слышали.

«Сорок лет, — подумал Данте Лорка, проходя мимо одного из баннеров. — Меня тогда ещё и в проекте не было».

Он не замедлил шаг. Просто кивнул портрету — коротко, почти незаметно. Привычка с детства: мать приучила. «Когда проходишь мимо Рембо — кивни. Он для нас сделал больше, чем мы понимаем».

Булочная Марии называлась «Тёплая Нота». Три колокольчика над дверью привычно прозвенели три ноты: до, ми, соль. Мария утверждала, что это «аккорд радости». Данте подозревал, что это просто мажорное трезвучие, но спорить с Марией было бесполезно и не нужно.

Мария уже стояла за стойкой — полная, быстрая женщина лет пятидесяти, с волосами, собранными в узел на затылке и прикрытыми ярко-зелёным колпаком. На фартуке — вышитые ноты, потемневшие от стирок, почти неразличимые. Она успела выложить в витрину первую партию и теперь протирала стойку с тем выражением, которое Данте давно научился читать: это выражение говорило, что день у неё пока хороший.

— О! Звучи, Данте! — Мария отвлеклась от работы и улыбкой поприветствовала молодого поэта. — Тебе как всегда?

— Как всегда, — согласно кивнул Данте. — Два с яблоком и корицей и один с кремом. И стаканчик кофе, с лимоном. Всё — с собой.

— Жетон? — она кивнула на его нагрудный карман, где тускло поблёскивал значок консультанта Антиплагиата.

Данте покачал головой.

— Не сегодня. Я ещё не исчерпал недельный лимит Эхо, но хочу заплатить нормально.

Мария просияла. «Нормально» означало: искусством. Чем-то искренним, трогающим душу.

Данте любил этот ритуал оплаты вовсе не потому, что был сентиментальным. Просто в этом моменте было что-то настоящее. Никаких карточек, никаких цифр, никакого безликого «операция оплаты подтверждена». Просто один человек смотрит на другого и слушает его.

Поэт на секунду закрыл глаза, прислушиваясь к себе — так учили в школе, в классе Внутреннего Слуха. Потом тихо произнёс:

— В булочной пахнет, как в детстве,

Когда мама звала к столу

Не словами — запахом хлеба.

И тянется сердце к теплу…

Мария замерла. На её запястье мигнул зелёный огонёк её биосенсора: подлинный резонанс. Она моргнула, и в уголке глаза блеснуло.

— Данте… — сказала она тихо. — Вот из-за этого я и встаю в пять утра, чтобы успеть всё испечь к твоему приходу. Забирай свои булки.

Он взял пакет, ещё тёплый. Подхватил со стойки стаканчик с кофе.

— Резонирую, Мария!

— Звучи в ответ, поэт. Твори душой!

На выходе Данте чуть не столкнулся с Жаком — высоким худым мужчиной, соседом по дому, который работал «коммунальным настройщиком». Жак обслуживал роботов-уборщиков. У людей его профессии творческая составляющая считалась почти нулевой, но Жаку нравилось, что после его работы улицы были чистыми. Он платил за вкусности от Марии не стихами, а короткими рассказами — простыми, бытовыми, но с неизменной деталью, от которой становилось теплее. Жак не считал себя писателем. Он считал себя «рассказчиком мелочей».

— Звучи, Данте! Слышал новость? Жюри объявило, что в этом году, в честь сорокалетия Революции, будет большой Концерт. Говорят, могут принять участие все желающие!

— Да, слышал.

— Моя жена хочет попасть. Она написала заявку — эссе о том, как её мать впервые услышала Вольфганга Рембо. Представляешь? Её мать была подростком, когда он вышел на площадь и запел. Она тогда стояла в толпе и плакала. Первый раз в жизни — от музыки.

Данте кивнул. Он слышал подобные истории с детства. Его собственные родители и бабушка рассказывали: до Революции мир был «как суп без соли — всё есть, а вкуса нет». Люди жили в одинаково удобных квартирах, ели идеально сбалансированную еду, путешествовали по маршрутам, где даже восторг был заранее рассчитан, и медленно умирали от скуки. ИИ делал всё за них. Зачем самому искать ответ на вопрос, если умный алгоритм найдёт его за несколько секунд? Зачем рисовать, если нейросеть нарисует лучше? Зачем сочинять музыку, если программа подберёт идеальную мелодию? Зачем разговаривать с кем-то живым, если ИИ-собеседник понимает тебя лучше любого человека?

Бабушка говорила: «Самое страшное — не голод. Самое страшное — когда нечего хотеть».

А потом пришёл Вольфганг Рембо. Художник. Поэт. Композитор. Он вышел на площадь Центрального Квартала и запел. Без микрофона и усилителей, без алгоритмической обработки и синтез-блоков. Запел простую песню о том, что пустота внутри цифрового рая страшнее любого ада. О чувствах, которые распадаются в потоках сети, подменяясь графическими символами. О жизни, которая стала безопасной, но — одинаковой для всех. Это была песня о потере чего-то такого, чему люди уже разучились давать имя.

Люди останавливались. Слушали. Кто-то плакал — впервые за годы. Биосенсоры, тогда ещё экспериментальные и приспособленные больше для считывания параметров здоровья, зафиксировали: тысячи человек одновременно испытали подлинную эмоцию.

Так началась Революция Чувств.

Данте не знал прежнего мира лично. Он родился через пять лет после Революции. Когда уже всё стало таким, каким было сейчас. Когда Эхо стало основой всего. Когда уже прочно вошло в моду давать детям имена известных композиторов, литераторов и художников прошлого. Когда искусственный интеллект перестал подменять собой человека, а стал лишь инструментом.

Но он знал одно: до Революции люди умирали от пустоты в душе. После — начали жить. И всё, что от человека сейчас требовалось — творить честно. Платить честно. Чувствовать честно.

Система работала. Данте верил в это так же твёрдо, как верил в то, что завтра будет утро.

На полпути к Антиплагиату его догнал знакомый звук: три кривоватых аккорда, потом мелодия — простая, чуть хромающая на переходах, но с чем-то неуловимо живым внутри.

Данте остановился.

Тим Гойя, парнишка лет четырнадцати. Мальчик жил в соседнем квартале. Данте знал его уже больше года — сначала просто видел, потом однажды остановился послушать. Тогда-то и началась эта странная традиция: Данте слушал, иногда говорил одно-два слова, мальчик кивал и на следующий день играл чуть иначе.

Парнишка, со старой, но ухоженной гитарой в руках, стоял у фонарного столба и медленно перебирал струны. Пальцы искали аккорд, не находили, возвращались. Снова. И снова. Данте слушал, пока мелодия не закончилась.

Тим поднял голову, увидел Данте и помахал рукой.

— Звучите чисто, мастер Лорка! — сказал мальчик и робко спросил. — Вы… слышали?..

— Третья фраза, Тим. Там, где ты замедляешься перед переходом. Как будто запинаешься. Ты делаешь это специально?

Мальчик замялся.

— Нет… Я просто не успеваю переставить пальцы.

— Не меняй. Это лучшее место в твоей мелодии. Именно там — настоящее.

Тим посмотрел на него, как смотрят дети, когда взрослый впервые говорит с ними на равных.

— Вы… думаете?..

— Ты же знаешь, кто я, — улыбнулся Данте. — Я умею отличать настоящее от ненастоящего. И твоя третья фраза — настоящая. Поверь мне.