Евгений Иоников – Взгляд с другой стороны. Борис Рудзянко (страница 9)
Медсестры инфекционной больницы, которые помогали Ольге Щербацевич выводить из госпиталя раненых командиров и политруков, лечить и прятать их в городе, Агата Петуховская и Михайлина Заровская вероятнее всего избежали ареста и более чем вероятной в противном случае казни. В подписанной 23 мая 1968 года заместителем председателя Комитета Госбезопасности при СМ БССР Рудаком Справке по материалам архивного уголовного дела на Бориса Рудзянко приводится рассказ о событиях от Агаты Петуховской. Этот же документ в своей резюмирующей части упоминает в качестве допрошенной свидетельницы и Михайлину Заровскую137. Сказанное позволяет полагать, что эти женщины не были казнены и пережили войну.
Что касается неизвестных. Установить имена неопознанных мужчин (мужчина в штатском из числа казненных в городском сквере и двое военных с Комаровской площади) вероятнее всего уже невозможно. И если относительно мужчины в штатском имеются хотя бы некоторые предположения (подпольщик «Филька»), то имена военных никогда и никем не назывались даже предположительно138. Иначе обстоит дело с девушкой, казненной вместе с Владленом Щербацевичем и Кириллом Трусом на воротах дрожжевой фабрики. Долгое время и ее относили к числу неизвестных, однако в этом случае время от времени появлялись гипотезы и проводились исследования. В конечном итоге имя неизвестной было установлено:
Памятный знак у дрожжевой фабрики до 2008 года
Памятный знак на месте казни у дрожжевой фабрики 2024 год
вместе с Кириллом Трусом и Владленом Щербацевичем у ворот дрожжевой фабрики была повешена выпускница 28-й средней школы Минска Мария Брускина. 29 февраля 2008 г. решением Минского городского исполнительного комитета на памятном знаке, установленном недалеко от места казни подпольщиков, появилось имя М. Б. Брускиной.
Отметим, однако, что далеко не все белорусские историки – в их числе и цитируемые нами Воронкова, Кузьменко, Доморад и Литвин – согласны с таким решением, полагая, что положенные в его основу исследования не были проведены на удовлетворительном уровне. Впрочем, эта тема заслуживает отдельного нашего исследования. «Неизвестной» будет посвящен один из очередных наших очерков.
ЧАСТЬ 3. Вербовка и агентурная деятельность
Вероятнее всего, не соответствует действительности и утверждение Ивана Новикова о том, что Рудзянко в Центральном сквере наблюдал за казнью преданных им подпольщиков.
Новиков повествует: «А недалёка ад іх, на бакавой алейцы стаяў здраднік Барыс Рудзянка са сваім шэфам з абвера – ваеннаяй фашысцкай конрразведкі. Шэф унушальна гаварыў новаму паслугачу:
Через сутки их разлучили, Рудзянко перевели в 75 камеру139.
О своем первом допросе он поведал подробно. Утром на третий день пребывания в тюрьме его под конвоем отправили в расположенное около еврейского кладбища рядом с гетто красное двухэтажное здание (улицу Рудзянко не вспомнил, но предполагал, что до войны там находились детские ясли; вероятнее всего, этот дом сохранился по адресу ул. Коллекторная, 3 – двухэтажное красного кирпича здание 1898 года постройки).
Когда его привели в комнату, откуда задержанных забирали на допрос, там уже было несколько человек мужчин и женщин. Среди них был и Владимир Щербацевич. Было видно, что его уже допрашивали, так как он был сильно избит.
– любуйся на справу сваіх рук і добра запамятай, што камуністы не даруюць табе гэтага. Цяпер у цябе толькі адна дарога – з намі. І служыць ты будзеш усёй душой. І калі што будзе не так, – я ўласнай рукой з асалодай застрэлю цябе. Зарубі сабе гэта на носе
Здраднік нічога не адказаў. Ён ведаў, што шэф выканае сваё абяцанне»140.
В действительности все обстояло иначе.
После казни подпольщиков от него вряд ли уже можно было ожидать каких-либо значительных сведений, допросы прекратились, но его продолжали держать в тюрьме. Недели через две (Рудзянко датирует произошедшее последними числами ноября) его вызвали в канцелярию тюрьмы. Там находились фон Якоби и незнакомый зондерфюрер141. Как позже ему стало известно, это был переводчик майора Крибитца, главы Abvernebenstelle Minsk (Рудзянко называет его руководителем Минского филиала абвера (Обер Командо Вермахт – ОКВ Фербиндунгштелле)142. Далее по тексту, вслед за Рудзянко, мы будем называть эту службу коротко – ОКВ.
Вербовка произошла быстро. Через фон Якоби ему поставили условие: «или работать с нами, или… не уйдешь живым из этих стен» – в этом отношении Иван Новиков был прав. На размышление предоставили сутки.
На следующий день его снова вызвали в канцелярию. Находившиеся там фон Якоби и переводчик потребовали от Рудзянко дать расписку о работе в пользу немцев. Эта расписка представляла собой анкету с полными демографическими данными и с припиской в конце: я, такой-то, должен сообщать немецким властям об отдельных лицах и группах, ведущих подрывную деятельность против немцев и установленной ими власти. Дальше следовала подпись.
Рудзянко не был героем – спасая свою жизнь, он бежал из лазарета, пытался вырваться за линию фронта и, вероятно, выдал несколько человек из группы Ольги Щербацевич. «Умирать не хотелось, я струсил, и на следующий день дал согласие работать в пользу немцев»143.
После оформления подписки фон Якоби передал его незнакомому зондерфюреру, переводчику майора Крибитца. Тот вывел его из тюрьмы и отвел в фельдкомендатуру (улица Маркса). Там ему оформили еще один документ – свидетельство об отпуске из плена. Такое свидетельство получали военнопленные, которых освобождали из лагерей. Это свидетельство называлось «Легитамация», (так в тексте у Рудзянко, правильно, вероятно, «Легитимация» – документ, подтверждающий законность чьих-либо прав, полномочий и пр.); оно представляло собой развернутый лист бумаги, на одной стороне которого на русском языке, а на другой на немецком указывались полные данные «вольноотпущенника» и его подписка в том, что он не будет предпринимать никаких действий против немецкой армии и установленной немцами власти. Документ регистрировался в комендатуре.
Рудзянко расписался за получение «Легитимации», порядковый номер его документа состоял из четырех цифр, что свидетельствовало о довольно значительном количестве выпущенных из лагерей пленных – не менее десяти тысяч человек.
Борис Рудзянко, однако, имел лишь незначительные основания рассчитывать на освобождение по обозначенным выше основаниям. Побег из лазарета, укрывательство с фальшивыми документами и обнаруженный при аресте наган делали это маловероятным. Вполне вероятно, что согласие на сотрудничество давало ему единственный шанс на выживание.
Зондерфюрер предложил ему выбрать кличку, но он не стал этого делать и все время работал под своей фамилией. Получив формальное право на проживание в городе, Рудзянко поселился у Крутько Ольги Герасимовны. Она проживала в Грушевском поселке, в доме №3 по Пакгаузной улице (нынешняя ул. Константина Хмелевского). В свое время с ее сыном Арсением он учился Минском политехникуме и в 1931 году также снимал у нее квартиру. Он рассказал Крутько свою историю – без факта вербовки, разумеется. Сказал, что находился в тюрьме, что обвиняли его в попытке выхода за линию фронта, но выпустили, так как факты не подтвердились147.
Позднее, уже после окончания войны, Рудзянко попытается если и не оправдаться, то проанализировать свой переход на сторону врага. Доподлинно неизвестно, ставились ли перед ним вопросы, которые он должен был осветить при написании показаний в 1950 году. Впрочем, возможно, и по собственной инициативе он предпринял попытку показать, почему не бежал из города после своего освобождения – реально такая возможность у него должна была появиться некоторое время спустя после вербовки. В свое оправдание Рудзянко приводит такое обоснование: уйти в никуда – бессмысленно, связей с партизанами у него не было, да и партизан, как таковых, в то время практически еще не существовало. Ко всему прочему, он был настолько слаб (незажившая рана, госпиталь, тюрьма), что уйти в лес не мог физически. Даже 4 месяца спустя он все еще хромал и ходил с палочкой. Кроме того, предательство (Рудзянко стыдливо говорит о «сделанном в тюрьме поступке») грозило бы известными последствиями – узнай партизаны о его подписке о сотрудничестве с абвером148.