Евгений Иоников – Взгляд с другой стороны. Борис Рудзянко (страница 16)
На первых порах Константин Хмелевский с некоторой даже заботой интересуется у того судьбой Рудзянко. 17 января он пишет Мише: «…Сообщи, видишься ли с Б. и часто ли, где живет и что делает? Какие разговоры?»234 Возможно, Хмелевский даже пытался уберечь Рудзянко от ареста. Об этом ему рассказал сам Трусов. Уже после разгрома подполья он разыскал Рудзянко и сообщил, что после ареста Хмелевского к нему приходила неизвестная женщина, которая носила Хмелевскому передачи в тюрьму; тот сумел передать ей для Рудзянко записку, в которой предупреждал того об опасности и рекомендовал ему скрыться235.
Его беспокойство за Рудзянко вполне объяснимо – Константин Хмелевский понимал, что СД будет искать и задерживать всех лиц, имевших с ним любые контакты. В ходе событий, вероятно, уже в конце ноября или даже в декабре 1942 года Рудзянко и на самом деле был арестован, а на квартире у него проводился обыск. Понятно, что его не продержали в СД и 15 минут, выпустили сразу же, как только узнали о его работе на Ганзена. Как он сам полагал, поводом для ареста и обыска явился тот факт, что Хмелевский был прописан по одному с ним адресу (о возможных неприятностях в этой связи у хозяйки квартиры Ольги Крутько Рудзянко не сообщает)236.
Несколько дней спустя, после очередного допроса, Хмелевский, однако, резко поменял свое к нему отношение; в очередной записке он предостерегает Мишу от контактов с Рудзянко: «… Был 21-го опять целый день на допросе, устал, еле пришел, но допрос еще не закончен, вызовут, возможно, сегодня опять. Миша! Я хорошо не уверен, но с Б. прекрати всякие встречи. Привет всем. Спасибо»237.
В связи со сказанным неизбежно встает вопрос, что же произошло на допросе в СД? Что дало повод Константину Хмелевскому заподозрить Рудзянко?
Иван Новиков выдвинул такое предположение: следователь СД, в попытке уличить Хмелевского в знакомстве с Жаном (Иваном Кабушкиным), упомянул об их совместном участии в выводе одной из групп минских подпольщиков в партизанский отряд. Хмелевский помнил, что третьим участником той операции был Рудзянко; Жану он полностью доверял, поэтому сделал вывод, что донести на них мог только Рудзянко238. Это довольно неожиданная догадка Новикова, помимо прочего, ставит под сомнение утверждения Рудзянко о попытках сокрытия от абвера своих контактов с партизанами.
Второй возможной причиной возникших у Хмелевского подозрений в его адрес может быть описанный выше факт несостоявшегося ареста Рудзянко – вполне очевидные длительные контакты, какие установились у того с Хмелевским, должны были привести к безусловному его аресту, допросам, очной ставке и проч.
Рудзянко, вероятно, не мог быть арестован даже для создания своего рода алиби. В ходе продолжавшегося все эти дни погрома, он получил задание продолжить поиски остававшихся на свободе знакомых ему подпольщиков (здесь особый интерес для абвера представлял Жан), а также разыскать подпольную типографию.
Еще до арестов, летом 1942 года Рудзянко установил, что в городе работала подпольная типография, в которой печаталась издаваемая горкомом газета. Речь, вероятно, шла о «Звяздзе», выпуск всех номеров которой (кроме изданного в мае первого номера) Рудзянко застал уже в качестве члена подпольного райкома.
На одной из встреч с Ганзеном он сообщил тому о типографии и вручил один экземпляр газеты. Ганзен дал ему задание разыскать типографию, однако он не смог его выполнить, поскольку, с его слов, о ее местонахождении не знал даже Хмелевский – основной его информатор239. Самостоятельные поиски редакции и типографии также ни к чему не привели, он полагал, что они были хорошо законспирированы и к моменту начавшихся в сентябре арестов уцелевшие работники ушли в глубокое подполье240.
Разыскать Жана Рудзянко тоже не смог, утверждал, что не видел его с середины лета 1942 года, сетовал, что того в ходе продолжавшихся арестов в городе трудно было найти. Согласимся и с этим его утверждением, Жан был хорошим конспиратором, легко и часто менял внешность и убежища. А вообще вне города, у партизан, ему грозила не меньшая вероятность быть арестованным – только уже своими. Это, возможно, его и погубило – вырвавшись из Минска в ноябре 1942 года, он встретил у партизан недоверие, во многих отрядах (за исключением бригады Старика – Василия Пыжикова) его подозревали в контактах с немецкими спецслужбами и планировали отправить за линию фронта – со всеми вытекающими последствиями. Он раз за разом уходил с заданиями в опасный Минск и был арестован 4 февраля на одной из явочных квартир. Борис Рудзянко к его аресту отношения не имел (подробнее о Жане см. «здесь»).
***
Как полагал Рудзянко, на этом Минский подпольный комитет прекратил свое существование. Ко времени написания показаний в 1950 году он, вероятно, уже был знаком с возникшей в Москве еще в 1942 году концепцией о провокационной сущности Минского подпольного горкома партии и о поголовном предательстве в составе этой организации. «Впоследствии я узнал, что Ковалев вместе с эсдэвцами (так в тексте, имелись в виду агенты СД) ставили капканы по улицам и вылавливали остальных членов комитета»241. – сообщал Рудзянко жаждущим правды следователям МГБ. И пересказывал им полученную от упомянутого выше Трусова историю. В феврале 1943 года тот поведал ему о состоявшемся на заводе им. Мясникова собрании рабочих, на котором Иван Ковалев публично раскаивался в подпольной деятельности, призывал рабочих бороться против партизан и укреплять мощь немецкого государства. Говорил Ковалев с трибуны, а в президиуме сидели Хмелевский, Котик, Ватик и Дима (Короткевич). Позже, летом 1943 года, Рудзянко еще раз встречался с Трусовым и тот утверждал, что вся названная пятерка была отправлена немцами в Германию на курсы пропагандистов. С Ганзеном на эту тему он не разговаривал242.
Часть 4. 1943 и 1944 годы
В целях самосохранения, чтобы не вызвать подозрений у партизан и, в частности, у Гуриной, Рудзянко в разгар описанных выше событий решил спрятаться. С этой целью он отпросился у Ганзена и с ведома ОКВ выехал в Слуцкий округ, на родину жены (Старобинский район, деревня Летинец). В июне 1941 года он оставил жену и ребенка, а также проживавшую с ними тещу Липскую Еву Михайловну в Бельске, но надеялся, что ко времени описываемых событий они сумели добраться до дома. Этого, однако, не сучилось. Пробыв у тестя Липского Федора Фомича месяц, в декабре 1942 года Рудзянко вместе с ним вернулся в Минск. Он надеялся выхлопотать разрешение на поездку в Бельск для поисков семьи. При всех его заслугах и стараниях, однако, достать пропуск он не сумел – Белостокский округ, в состав которого входил город Бельск, был присоединен к Восточной Пруссии, пропускной режим туда был намного строже по сравнению с округами Генерального комиссариата Белоруссия. Рудзянко отвез тестя назад в деревню Летинец и пробыл там еще две недели. В январе 1943 года он окончательно вернулся в Минск243.
После разгрома подпольного комитета, чтобы не вызывать подозрений у уцелевших подпольщиков и партизанских связных, он вынужден был оставить квартиру на Пакгаузной улице дом №3. Сразу после возвращения из Слуцка он уже редко ночевал у Крутько по этому адресу; одно время он обитал на Проводной, 22, где до ухода в отряд жил Бурцев, в Добромышленском переулке, 8 – у Конашенок Елены, но, чаще всего, у племянницы Ольги Крутько – у Лидии Островской, проживавшей на улице Разинской, 87. Наметив эту квартиру для постоянного проживания, он стал ухаживать за ее хозяйкой. С ней Рудзянко был знаком еще с 1930 года. Как старые знакомые они быстро сошлись. На пасху 1943 года он окончательно стал жить с Островской. Свою принадлежность к ОКВ перед ней Рудзянко, естественно, скрыл; она же видела в нем подпольщика, знала, что он связан с ее братом Иваном Ананко и работает на пользу партизан245. Сама Лидия Дмитриевна Островская в списке лиц, которые упоминаются в архивных документах в связи с деятельностью Минского подполья с августа 1942 года значится связной партизанского отряда246.
***
После проведенных осенью 1942 года арестов в городе наступило некоторое затишье. В ходе этого, второго в том году разгрома Минского подполья пострадали не только его руководители из числа подпольных горкома и райкомов. За несколько осенних дней, начиная с двадцатых чисел сентября, в Минске было схвачено от 80 до 100 человек, в основном, рядовых подпольщиков. При этом, как сообщает историк и архивист Евгений Барановский, разработка Минского подполья осуществлялась агентурой абвера; аресты его участников и следствие проводила уже местная полиция безопасности и СД247, практиковавшая на допросах изощренные пытки, о чем в городе было известно. Борис Рудзянко в этой связи утверждал, что остававшиеся на свободе участники движения, да и просто сочувствующие, боялись подвергнуться участи арестованных и затаились. Дальнейшие его поиски неблагонадежных по этой причине не были результативными.