Евгений Иоников – Взгляд с другой стороны. Борис Рудзянко (страница 15)

Сказанное вполне подтверждается примерами. В том же августе 1942 года Рудзянко Гурина передала ему задание достать пишущую машинку. Для проверки подозрительного Гуськова он поручил ему эту работу. Через пару недель тот приобрел печатную машинку в одном из домоуправлений на Пулиховой слободе и перенес ее на квартиру Кондрата, Рудзянко переправил ее в Слободу к Ананко, откуда ценный для отряда груз и забрала Нина Гурина.

Позже (Рудзянко датирует события концом сентября) Гурина передала ему указание штаба отряда вывести из гетто группу Гордона (В списке участников минского подполья значится Гордон Мордух Хаймович – но он ушел в партизанский отряд в феврале 1942 года209). Из показаний Рудзянко явствует, что Гордон должен был вынести из гетто золото, собранное там для выкупа людей во время погромов210. В назначенный день под водительством Кондрата группа Гордона (9 человек) вышла из гетто, на условленном месте (все там же у Слободы) их ждала Нина Гурина. С этой группой Рудзянко отправлял и Гуськова, но тот поднял некоторым образом бунт. Из всех уходящих вооружен был только Гордон. При встрече с Гуриной Гуськов обвинил ее в предательстве и потребовал у Гордона наган, чтобы убить Гурину. Гордон нагана не дал, Гуськов испугался, бежал и вернулся в город – так рассказывал об инциденте Рудзянко.

Позже он все же отправил Гуськова в отряд, где в связи с происшествием особый отдел проводил расследование. Чем закончилось дело, Рудзянко не было известно; после освобождения Минска, он встретил Гуськова в городе, на его расспросы тот отвечал, что струсил в тот день и передумал идти в партизаны211.

***

В начале октября 1942 года Хмелевский сообщил ему об исчезновении Ковалева и Котикова. Он обошел все явки в городе, где их можно было застать, но безрезультатно: они не появлялись там уже несколько дней. Вывод напрашивался неутешительный – их, вероятно, арестовали212.

Напомним, что первым в ту осень исчез Вацлав Никифоров, произошло это в ночь с 24 на 25 сентября. Имел ли к этому отношение Рудзянко – не известно, как это было показано выше, он знал его только по кличке (Ватик), но описал в абвере внешность подпольщика. Подробностей ареста Ватика, кажется, никто не знает. Один из самых активных участников движения Василий Сайчик на состоявшемся 6 декабря 1942 года собеседовании в Белорусском штабе партизанского движения (а позже и на допросах в НКВД) обвинял в его аресте секретаря горкома Ивана Ковалева – тот, якобы опасаясь, что Никифоров разоблачил его провокационную деятельность в подполье, выдал Ватика немцам213. Впрочем, практически все утверждения Сайчика относительно сотрудничества Ивана Ковалева с немецкими спецслужбами построены на догадках. Например, Сайчик «… узнал… от Казаченка, … что ему известно со слов связной „Зины“, что Ковалев является провокатором…»; и еще: «… Тетя Нюра [подпольщица Анна Ширко] … говорила, что Ковалев посещает гестапо»214.

Вторым в очереди, похоже, значился Алексей Котиков, который, с его собственных слов, 27 сентября был случайно задержан белорусской полицией в столовой на Комаровке. Как полагали некоторые из переживших войну минских подпольщиков (Лидия Драгун), в столовой Котиков употреблял спиртное, у него, что называется, «развязался язык» и дежуривший там агент-осведомитель (вспомним Рудзянко образца января 1941 года) вызвал полицию. Котиков был задержан и доставлен в ближайший полицейский участок на Логойском тракте. После того, как на допросе выяснилось, что в их сети попал подпольный работник, его передали в СД215.

Там после нескольких допросов Котиков выдал Ивана Ковалева. 3 или 4 октября он привел на его конспиративную квартиру (улица Пугачевская, хозяин – Богданов) агентов СД, которые арестовали Ковалева, а также пришедшего вместе с ним секретаря Ворошиловского подпольного райкома Николая Шугаева и, разумеется, отца и сына Богдановых216.

Как видно из сказанного, причастность Рудзянко к первым трем арестам членов подпольного горкома и схваченных вместе с ними подпольщиков рангом пониже выглядит маловероятной. А вот в отношении Хмелевского с Корженевским этого не скажешь.

Константина Хмелевского некоторое время не трогали. Как полагали в абвере, оставаясь на свободе, он неизбежно станет искать остававшихся на свободе подпольщиков (в первую очередь, членов горкома и райкомов). Исходя из сказанного, Ганзен дал своему агенту указание поучаствовать вместе с Хмелевским в таком розыске. В целом в абвере сделали верное предположение. Как сообщает Борис Рудзянко, в разгар арестов Хмелевский действительно предпринял попытку собрать скрывавшихся от арестов знакомых ему подпольщиков и увести их в партизанский отряд. Эта его попытка в сложившейся обстановке оказалась безуспешной. Хмелевский не только не сумел отправить в лес избежавших арестов подпольщиков (даже Корженевского и Рудзянко, который, кстати, (с его слов) вполне серьезно обдумывал возможность воспользоваться моментом и уйти к партизанам), но и сам не смог выбраться из города.

Как полагал Рудзянко, в отряде к тому времени располагали сведениями о происходивших в городе событиях и прекратили контакты с Минском через Гурину и через других связных. Была ли это ошибка со стороны командования или злой умысел, Рудзянко не знал, но полагал, что часть людей на первых порах можно было бы вывести из города и, тем самым, спасти от арестов217.

Николай Корженевский был схвачен 2 октября 1942 года218. Ни архивные документы, ни известные нам исследования историков не не упоминают обстоятельств его задержания, что, впрочем, никоим образом не свидетельствует о непричастности к этому Бориса Рудзянко. Николай Корженевский мог быть арестован по одному только факту знакомства с ним, как и Константин Хмелевский. Покинуть город он не мог по названной выше причине, к тому же опасался за участь жены с дочерью; его нерешительность, впрочем, не спасла семью. 7 марта 1943 года его супруга Олимпиада (Ядя) Венедиктовна была арестована и в конце апреля погибла в тюрьме219. Малолетнюю дочь Корженевских Галину (1939 года рождения) приютили родители Яди Венедикт и Мария Мишко220.

Несколько позже, в июне 1943 год та же учать постигла и Николая Константиновича – он умер под пытками в июне 1943 г221.

Примерно 8 – 10 декабря222 после многодневных допросов из СД в тюрьму на ул. Володарской были отправлены секретарь подпольного горкома Иван Ковалев, члены городского комитета Дмитрий Короткевич, Вячеслав Никифоров, Константин Хмелевский, а также секретари Сталинского и Ворошиловского подпольных райкомов Назарий Герасименко и Николай Шугаев. По непонятной причине некоторое время их содержали в одной камере с несколькими рядовыми подпольщиками. Один из них, оставивший воспоминания о тех событиях Георгий Сапун, с горькой иронией напишет потом о некотором чувстве гордости от того, что оказался в их компании223. Николай Корженевский в составленном Георгием Сапуном перечне узников того застенка, как видим, отсутствует; о нем не упоминают в своих воспоминаниях и другие подпольщики из числа прошедших СД и тюрьму на Володарской улице (см., например, воспоминания надежды Цветковой224).

Хмелевский был арестован позже других. В начале октября он пропал из поля зрения немецких спецслужб. Рудзянко его разыскивал, но безуспешно. Как позже выяснилось, некоторое время ему удавалось скрываться в городе.

Оказавшийся позже в одной тюремной камере с ним Георгий Сапун в написанном в 1945 году для НКГБ БССР отчете рассказал о некоторых деталях ареста Хмелевского (очевидно, со слов последнего). 10 дней он прятался в подвале одного из домов на Сторожовке, ожидая, когда в городе разрядится атмосфера, а на 11-е сутки покинул свое убежище225 и был схвачен тотчас же после того, как вышел на улицу.

Во время задержания он отстреливался, ранил двух или трех агентов, после чего пытался покончить с собой, но браунинг отказал и его схватили живым226.

Позже Ганзен рассказал Рудзянко, что Хмелевский был арестован службой безопасности и СД: там не было твердой договоренности с абвером о времени его задержания. В результате случилась накладка: оставленный Ганзеном для приманки остававшихся на свободе подпольщиков, он был арестован службой безопасности и СД227.

Рудзянко предполагал, что СД вышла на Хмелевского самостоятельно – через его любовницу, ее имени и фамилии он не вспомнил. Она проживавшую на ул. Либкнехта, ее 17-летняя дочь поддерживала тесные связи с немцами; частые посещения Хмелевским этой семьи не могли не вызвать у них к нему интереса228.

Заключенные в камере подпольщики пытались проанализировать сложившуюся ситуацию и выяснить, кто мог выдать городское подполье. После очных ставок на допросах в университетском городке (там находилось СД) с Алексеем Котиковым они знали, что тот выдал Ковалева и некоторых других активных участников движения, но не мог быть причастным к арестам всех собравшихся в их камере подпольщиков229 (в частности, Вячеслав Никифоров был арестован раньше Котикова и, следовательно, тот не мог его выдатьна своем допросе).

На Бориса Рудзянко в это время никто из подпольщиков не мог и подумать. В Национальном архиве РБ хранятся несколько записок, которые Константин Хмелевский в январе 1943 года сумел передать из тюремной камеры подпольщику Мише. Хранящиеся в Национальном архиве РБ копии записок имеют пометку, что фамилия Миши не установлена230. Николай Смирнов уверенно утверждает, что получателем его записок являлся Михаил Трусов231 (не путать с Кириллом Трусом, казненном 26 октября 1941 года). Константин Хмелевский был дружен с ним, одно время даже жил у него232, возможно по этой причине Трусов полагал себя вхожим в подпольные круги и выдавал себя посвященным в некоторые тайны организации. В Справочнике «Мінскае антыфашысцкае падполле» Трусов Михаил Михайлович упомянут среди связанных с подпольем лиц одной строкой: «Погиб на фронте в 1944 году»233. Борис Рудзянко подозревал в нем конкурента – агента СД.