Евгений Иоников – Взгляд с другой стороны. Борис Рудзянко (страница 14)

Практически ежедневные контакты с Корженевским и особенно с членом горкома Хмелевским, позволяли Борису Рудзянко по крупицам накапливать сведения о подполье. Впрочем, в своих показаниях, он раз за разом пытается показать, что в силу сложившихся обстоятельств он не имел доступа к секретной информации, объясняя это тем, что подполье воспринимало его скорее в качестве «кормильца», а потом уже в качестве «боевика», при этом ему, якобы приходилось финансировать за счет торговли сахарином не только антинемецкую деятельность подпольщиков, но и кормить их в буквальном смысле этого слова. И даже более того.

Однажды Константин Хмелевский обратился к нему с просьбой о выделении средств для членов комитета, а также для приобретения бумаги для типографии и для оказания денежной помощи наборщику. Для этой цели, с его слов, он выдал Хмелевскому 18 тысяч рублей, позже еще несколько раз передавал ему по 2 – 3 тысячи.

При получении денег Хмелевский говорил, что раздаст их членам комитета под расписку; это заинтересовало людей в абвере и там предложили своему агенту добыть ведомость с подписями членов подпольного комитета. На следующий день, однако, Хмелевский явился к Рудзянко в новом костюме, стоимость которого поглотила практически всю выданную ему сумму. Позже Николай Корженевский рассказывал ему, что Хмелевский накупил в счет полученных средств большое количество продуктов и отнес их к своей сожительнице Лене.

На очередной явке в абвере Рудзянко доложил об итогах этой «операции», но там только рассмеялись: и среди коммунистов, мол, есть жулики194.

Деятельность Рудзянко в качестве агента немецкой контрразведки принято считать едва ли не основным звеном в событиях, которые привели к разгрому Минского партийного подполья осенью 1942 года. Его показания, однако, по вполне понятной причине не содержат упоминаний, которые бы подтверждали его причастность к аресту или гибели того или иного подпольщика – в этом отношении деятельность Бориса Рудзянко может показаться чуть ли не бесполезной для немецкой контрразведки.

Имеющиеся в открытом доступе архивные документы лишь в общих чертах позволяют судить лишь о некоторых его преступлениях.

В хранящейся в Национальном архиве РБ выписке из его архивно-следственного дела (само это дело хранится в каком-то другом архиве) инкриминированные ему обвинения носят довольно общий характер: «… как агент германской контрразведки [Рудзянко] установил, что в Минске продолжает существовать подпольный Горком партии и лично познакомился с Котиковым, Ковалевым и другими активными участниками комитета.

Рудзянко показал, что он подробно информировал германскую контрразведку о деятельности комитета, его участниках, конспиративных квартирах, а также передавал немцам листовки и другие печатные материалы, которые выпускались и распространялись комитетом»195. (Из перечисленного лишь адреса конспиративных квартир могли на деле привести к арестам их хозяев и посетителей; остальное носит общий характер: словесный портрет Деда или Жана давал некоторую возможность для их опознания в случае ареста, но способствовал таковому лишь в незначительной степени).

Действительно, Борис Рудзянко выяснил, что во главе Минского подпольного комитета стоит некто Ковалев; лично он с ним не общался, но сумел раздобыть сведения о том, что до июня 1941 года тот занимал пост секретаря Заславльского райкома партии, а Константин Хмелевский до войны входил в круг его общения196 (Константин Григорьев на одном из своих допросов в НКГБ в апреле 1945 года показал, что Хмелевский приходился Ковалеву родственником197).

О Ковалеве он донес Ганзену. Тот рекомендовал ему познакомиться с ним, но как это видно из предлагаемого Рудзянко описания событий, он не успел найти и выдать руководителя городского подполья. В начале октября 1942 года Ковалев был арестован без его участия – секретаря подпольного горкома выдал один из его соратников (подробнее об этом см. в очерке «Алексей Котиков».

В августе Хмелевский познакомил его с членом подпольного комитета Ватиком (Вацлав Никифоров) и выполнявшим особые поручения горкома Жаном (Иван Кабушкин, специализировался на ликвидации лиц, заподозренных в предательстве).

На очередной встрече со своими хозяевами (уже в сентябре месяце) Рудзянко указал на Ватика и Жана, но не назвал ни их фамилий, ни адресов проживания, поскольку не знал этого; его донос, вероятно, содержал лишь словесное описание их внешнего вида198.

На состоявшемся 18 октября 1950 года допросе в числе выданных им подпольщиков Рудзянко называет также «Котика» (Алексея Котикова» и «Диму» (Дмитрия Короткевича), ну и Хмелевского с Корженевским, разумеется199. При этом в первых двух случаях его участие в предательстве явно ограничивалось очередным описанием внешности подпольщиков: ни их имен (настоящих и по подложным документам), ни явок и мест обитания он не знал и знать не мог.

***

А вообще, по вполне очевидной причине Борис Рудзянко предпочтение отдает рассказам о контактах с партизанами, которые выльются в конечном итоге в прямое его участие в довольно серьезных диверсиях, которые проводил отряд имени Сталина в Минске.

В середине июля у него на некоторое время оборвалась связь с абверовскими офицерами, которые не являлись на назначенные встречи, а в штаб ОКВ идти он опасался. Так продолжалось вплоть до сентября, все это время Рудзянко, можно сказать, работал только на пользу партизан (с его слов, разумеется).

В июне 1942 года отряд имени Сталина из-под Дзержинска перебазировался в Ивенецкий район Барановичской области, где вошел в подчинение Особому соединению партизанских отрядов (ОСПО, с августа месяца) во главе с Давидом Кеймахом. Контакты с Минском в результате передислокации стали осуществляться реже, но утрачены не были. Городское подполье продолжило снабжать партизан людьми, оружием, боеприпасами, медикаментами, одеждой и т.п.). Всего за период лета – осени 1942 года (до формирования бригады) из Минска в отряд было отправлено более 120 человек200 и, надо полагать, Борис Рудзянко поучаствовал в этом довольно основательно.

Очередная операция по выводу минчан в лес была проведена в августе 1942 года. Хмелевский отобрал и через связку Рудзянко – Гурина отправил в отряд имени Сталина очередную группу пополнения – всего девять человек, в их числе «Толик Малый» (Анатолий Левков, будет упомянут ниже в связи с проведенной с участием Рудзянко диверсией) и небезызвестный нам Бурцев Никита Никонорович (в отряде сразу получит должность помкомвзвода201, а в процессе формирования бригады в ноябре месяце будет назначен командиром вновьсформированного отряда им. Суворова202; наделавшие шума протоколы Доппарткома упоминают об отправлении в январе 1942 года Никиты Бурцева в Руденский район в отряд к полковнику Ничипоровичу203, но мы не уверены в этом источнике; впрочем, если попытка отправления Никиты Бурцева к Ничипоровичу и имела место, то окончилась она его возвращением в Минск.

Никита Бурцев

С этой же группой уходили в лес несколько скрывавшихся в городе и его окрестностях командиров РККА из числа окруженцев 1941 года. Один из них – названный Рудзянко по имени Карпов Иван Карпович204 в октябре 1942 года сменит на посту погибшего в бою начальника штаба отряда Гулевича Павла Ивановича205.

Ближе к вечеру одного из дней середины августа 1942 года группа выдвинулась из города. Выходили по одному, с Разинской и Грушевской улиц. Впереди на подводе следовали Рудзянко с Ниной Гуриной. С наступлением темноты добрались до леса у деревни Слобода Строчицкого сельсовета. Там Рудзянко из тайника, устроенного в свое время с Владимиром Бабенко и Иваном Ананко, выдал идущим 7 винтовок и патроны206.

В абвере довольно равнодушно отреагировали на уход Бурцева – к тому времени, вероятно, Рудзянко представлял уже больший интерес, чем рядовой, как там казалось, подпольщик.

Между тем, накануне выхода в партизанский отряд Бурцев «передал» ему свою подпольную группу, в которой насчитывалось 13 человек. Ее руководителем считался Кондрат Иван. Родом из Латвии, он работал на обувной фабрике, отсюда его знакомство с Бурцевым. Жена Кондрата Эмилия, работала переводчицей в фирме «Тролль» (отделение универмага «Тролль и компания» в Минске, до 100 и более работников, просуществовала до 1944 года207) и, как фольксдойче, имела немецкий паспорт. В группу также входили их семнадцатилетний сын, а также инженер-химик Гуськов и группа Гордона из гетто (9 человек)208.

К семье Кондрат Рудзянко относился с подозрением, особенно предвзято – к Эмилии, которая, как он полагал, слишком смело высказывала недовольство оккупационными властями, а потом и вовсе поменяла немецкий паспорт на латышский; после того, как минским фольксдойче разрешили репатриацию в Германию, она, не желая уезжать, начала просить Рудзянко переправить ее в партизанский отряд. Тот на первых порах ей отказал.

Просился у него в партизаны и еще один член группы – Гуськов, но и в его случае Рудзянко некоторое время воздерживался.

Гурина и, надо полагать, штаб партизанского отряда воспринимали Бориса Рудзянко как надежного и сведущего в тонкостях нелегальной деятельности представителя городского подполья. Показательно, что он раз за разом подтверждал такое о себе мнение и неоднократно доказывал свои организаторские способности, выполняя довольно сложные поручения партизан руками имевшихся в его распоряжении подпольщиков, не подставляя при этом себя ни перед абвером, ни перед партизанской разведкой.