Евгений Иоников – Взгляд с другой стороны. Борис Рудзянко (страница 12)

В конце 1950-х или в самом начале 1960-х КГБ БССР (при поддержке органов внешней разведки и контрразведки ГДР и ПНР) выманил Акселя Хансена в Восточный Берлин, откуда самолетом его доставили в Минск, где он и получил от военного трибунала Белорусского военного округа шестилетний срок – но не за преступления, совершенные в годы войны (Абвер не являлся преступной организацией, по факту одной только принадлежности к этой структуре Ганзен не мог быть объявлен в розыск в БССР, для этого он должен был совершить конкретные преступления), а за шпионскую деятельность: как утверждает Николай Смирнов, в послевоенные годы он сотрудничал со спецслужбами США и Англии.

Он не досидел отмеренного ему срока. 28 декабря 1963 года Постановлением Президиума Верховного Совета СССР Аксель Хансен был досрочно освобожден из мест заключения и передан шведским властям (его обменяли на советского разведчика, арестованного одной из спецслужб Западной Европы)167.

Выслушав историю с Соболевским, Крибитц предложил заказать у него паспорт и военный билет – для его ареста и выяснения лиц, занимающихся подделкой документов.

Расплатиться за документы майор Крибитц предложил водкой и опустил для этой цели 4 литра. Соболевский согласился на такого рода обмен и принял заказ.

В конце января1942 года в момент передачи документов в столовой фабрики-кухни Соболевский был арестован органами СД. Вместе с ним был арестован и Рудзянко, но его арест был мнимый – на улице он бросился бежать, проводившие арест латыши из СД преследовали его только до первого переулка. Организовавший дело Ганзен непосредственно в инсценировке не участвовал, но наблюдал за событиями со стороны.

На состоявшейся вслед за тем явке Ганзен сообщил, что Соболевский оказался агентом шуцполиции (местная белорусская полиция, базировалась на площади Свободы) и практиковал реализацию паспортов со специальными отметками на печати – еле заметный надрез. Впоследствии при обнаружении таких паспортов (прописка, проверка документов на улицах города и в других случаях) их владельцев арестовывала полиция.

Сам Рудзянко получил от Ганзена немецкий паспорт. По этому паспорту он прописался в Управе по адресу проживания (Пакгаузная ул. дом №3). В целях конспирации Ганзен предложил ему торговать сахарином168 – это давало стабильный и довольно крупный в его условиях доход и объясняло окружающим причины частых посещений рынков города169.

В те же дни у него состоялась случайная встреча, во многом предопределившая и его собственную судьбу, и судьбу городского подполья в Минске. В январе 1942 года, помывшись в бане, он возвращался домой и случайно на улице Замковой встретился с Бурцевым Никитой Никоноровичем170 – с ним, как мы помним, Рудзянко был пленен вместе с госпиталем в Старом Селе и в июле 1941 года оказался в располагавшемся в политехническом институте лазарете. Из-за ранения Бурцев не участвовал в организованном Ольгой Щербацевич побеге и еще некоторое время оставался «долечиваться».

В составленных для МГБ показаниях Борис Рудзянко передает поведанную Бурцевым историю побега и, нужно отметить, выглядит эта история чересчур фантастической для того, чтобы быть правдивой – одно только неизвестно, сам ли Никита Никонорович ее сочинил, или же Борис Рудзянко вложил ее в уста бывшего приятеля, пытаясь того скомпрометировать.

Звучит эта история так.

Бурцев был старшим политруком и во время нахождения в лазарете на него был донос, немцы еще при Рудзянко допрашивали его несколько раз. После бегства их группы его снова допрашивали, а через шесть дней вместе с неизвестным майором Красной Армии отправили в тюрьму на Володарскую улицу.

На площади перед тюрьмой машина остановилась и сопровождавший их офицер пошел ко входу, чтобы часовые открыли ворота для проезда. Дверь машины осталась незапертой, и Бурцев выбрался наружу. Как нельзя кстати, рядом оказался люк водопроводного колодца, и он был открыт. Бурцев влез в колодец и закрылся крышкой. Спустя короткое время он слышал, что вернувшийся офицер обнаружил его исчезновение, посуетился в поисках, но не обнаружил, машина въехала в тюремный двор. О судьбе оставшегося в машине майора Бурцеву ничего не было известно. Ночью он выбрался из колодца и попытался выйти из города. Утром, не дойдя до окраины, он встретил двух женщин и попросил у них убежища. Как оказалось, это были жены красных командиров, вероятно по этой причине они приютили Бурцева у себя на квартире в районе улицы Танковой.

Спустя короткое время эти женщины достали ему немецкий паспорт, с которым он и проживал несколько месяцев171. В целях дальнейшей легализации он устроился сапожником на обувной фабрике, позже его отправили в открытую городской управой мастерскую по мелкому ремонту обуви. Мастерская располагалась по улице Свердлова, во втором одноэтажном деревянном доме вслед за угловым каменным четырехэтажным – на перекрестке с Советской; если идти от фабрики-кухни вниз по Свердловской направо, перейдя Советскую. Одну половину дома занимала закусочная-пивная, вторую – сапожная мастерская172.

Уже при первой встрече он сообщил Борису Рудзянко о своих контактах с подпольем, в том числе – о знакомстве с «членом подпольного ЦК компартии Белоруссии» по кличке Клим. Под несуществующим названием его должности Рудзянко явно подразумевал вхождение Клима (это подпольный псевдоним Константна Хмелевского) в состав подпольного горкома. Отметим, однако, что Хмелевский будет введен в состав подпольного комитета лишь в мае 1942 года173 – после гибели Владимира Омельянюка (после 26 мая 1942 года). Рудзянко в своих показаниях, вероятнее всего, приписывает Хмелевскому членство в этом руководящем органе с более ранних времен.

Возможное установление связей агента с подпольщиком явно нерядового уровня, тем не менее, заинтересовало Ганзена. Он приказал Рудзянко добиваться знакомства с «Климом», не форсируя при этом событий174.

После этого Рудзянко неоднократно встречался с Бурцевым, однако знакомство с «Климом» раз за разом откладывалось. Бурцев некоторое время не мог его отыскать175. Это происходило, вероятно, ранней весной сорок второго года – во время первого разгрома минского подполья, когда уцелевшие его участники скрывались в городе и пригородных деревнях, а отдельные из них (даже из числа руководителей, например, Константин Григорьев) и вовсе отошли от дел.

Контакты самого Бурцева с подпольем, похоже, были ограниченными, его там мало кто знал, и он не особо прятался в ходе развернувшихся в марте 1942 года арестов. В одно из условленных воскресений Никита Никонорович пришел на квартиру к Рудзянко, пробыл весь день и остался ночевать, так как они изрядно выпили и засиделись, а вечером по улицам города Минска ходить запрещалось. Именно на этой встрече Бурцев рассказал ему историю своего побега от тюремных ворот.

В начале лета 1942 года он, по выражению Рудзянко, «приженился» к проживавшей на улице Пролетарской, 22, кв.1 женщине. Ее звали Лена; вместе с семнадцатилетней дочерью она торговала самогоном, что давало некоторую возможность для существования176.

Связей с Климом Бурцев еще не восстановил, но обещал привести его на квартиру к Рудзянко сразу же, как только найдет подпольщика. Кураторы из Абвера не форсировали событий. Они рекомендовали своему агенту продолжать общение с Бурцевым и стараться связаться с Климом177.

В эти же дни он завел несколько знакомств.

На квартиру к Крутько Ольге Герасимовне, у которой, напомним, проживал Рудзянко, часто заходил ее сосед, Бабенко178 Владимир Тимофеевич. Он приносил ей дрова за горячую пищу. Бывший политрук, Бабенко попал в плен, бежал, пристроился столяром на Товарной станции. Позже работал на складе (ул. Толстого) и в его филиале в Красном Урочище, располагавшемуся на выезде из города по Могилевскому шоссе»; этот факт в свое время сыграет важную роль в развитии дальнейших событий.

О Бабенко Рудзянко не сообщил Ганзену. Зато сам не единожды заводил с ним разговоры на опасные по тем временам темы, что и привело некоторое время спустя к установлению доверительных отношений. Жил Бабенко по соседству с Рудзянко на Пакгаузной улице, дом №10, затем по протекции Ольги Крутько поселился у ее сестры Гарбуз Надежды, проживавшей на улице Толстого, 28. Сестер (Гарбуз и Крутько) часто навещал их племянник из деревни Слобода (правильно – Дворицкая Слобода) пригородного с Минском Строчицкого сельсовета Ананко Иван Дмитриевич. Он был знаком с Рудзянко еще с 1930 года, когда тот, обучаясь в техникуме, снимал у Ольги Крутько квартиру.

Об этом знакомстве Рудзянко также ничего не сообщил Ганзену. Однажды Ананко рассказал ему, что в лесах в окрестностях Строчиц еще со времен летних боев 1941 года местные жители находят много бесхозного оружия и боеприпасов. В середине весны 1942 года вместе с Бабенко они наведались к Ананко и отыскали в тех лесах 10 винтовок, а также около 10 тысяч патронов к ним. Найденное зарыли в нескольких тайниках там же в лесу179.

Вскоре после этого состоялась и его встреча с Климом. В апреле, или скорее даже в мае 1942 Никита Бурцев привел того к нему на Пакгаузную. Рудзянко было чем удивить подпольщика – у него, мол, есть своя подпольная группа (Бабенко, Ананко), которая не отсиживалась по теплым квартирам, а занималась делом – собрала 10 тысяч патронов и 10 винтовок, которые он готов передать партизанам. Это, вероятно, понравилось Климу, тот назвал ему свое настоящее имя – Хмелевский Константин – и рассказал о весеннем разгроме подпольного комитета, а также о стоящей теперь перед выжившими подпольщиками задачей по возобновлению деятельности организации. После этого он предложил Рудзянко включиться в борьбу. Тот, естественно, согласился с предложением, но ничего конкретного о его использовании в подполье Хмелевский в тот раз не сказал. После угощения, которое Рудзянко приготовил, он оставил ему сводку Совинформбюро и обещал еще к нему заходить180.