Евгений Ильичев – Последний контакт (страница 33)

Услужливый голос, естественно, подхватил и эту мысль, заметив, что на сей раз ему и сбегать-то некуда. Сопкин в очередной раз промолчал, ему не хотелось реагировать вербально на творившееся в его голове. За последние сутки ему и так несколько раз пришлось оправдываться перед разными членами экипажа за то, что он беседует сам с собой. В итоге он принял решение не поддаваться на провокации голоса и молчал, переваривая все свои переживания внутри. Что-то ему подсказывало, что это не лучшая тактика, что следовало бы обратиться за помощью к Валерии Мирской. Но, глядя на своих подчиненных, в том числе и на Валерию, Сопкин понимал: он не один такой. На этом проклятом корабле люди медленно сходили с ума. Какие пятнадцать лет, горько усмехнулся Сопкин, они тут и месяца не протянут.

Будучи человеком рациональным, Георгий понимал, что, скорее всего, дело в том самом нейроинтерфейсе, которым управлял ИИ корабля. Физик Ильин объяснил всем, что бедные репликанты после своего рождения подвергались обработке этой системой, иначе ими невозможно было бы управлять, иначе они лежали бы себе бездушными овощами в своих капсулах и ни на что не были бы пригодны. Естественно, информации о том, как выключить заданную ещё на Земле функцию, в главном компьютере не было. ИИ подстраховался и на этот случай.

Да, Сопкин по слабости своей душевной стремился найти виновника «торжества», того, кто всё это устроил. Ведь человечество испокон веков тревожили эти два вопроса — кто виноват и что делать. На первый вопрос ответ был очевиден — всему виной программа, искусственный интеллект, затеявший с членами его команды какую-то свою игру. Но куда важнее было найти ответ на второй вопрос — что им теперь делать? Как ни странно, Сопкин понимал, что лучшим решением для всех стало бы самоубийство. Да, именно быстрая, лёгкая и, самое главное, одномоментная смерть для всех. Например, разгерметизация всего корабля.

Как человек он мог это допустить в отношении самого себя. Но как капитан он был не вправе решать подобные вопросы за других. Каждый из девяти членов экипажа на борту «Осириса» был личностью, человеком уникальным, и каждый был вправе решить сам за себя. И что-то Сопкину подсказывало, что выжить они хотят куда сильнее, чем умереть.

«А ты растешь, Сопкин, — съязвил голос в голове. — Тогда ты так не считал, даже не думал о том, что мы люди. Решил всё за нас, за меня и даже за нашего…»

— Заткнись! — заорал Сопкин, схватившись руками за голову, но уже через секунду опомнился и в ужасе обернулся, не смотрит ли кто. Нет, нельзя было пускать её в своё сознание. Нужно бороться с этим. Нужно… Тут Сопкину стало страшно. Что это? Неужели секунду назад он на полном серьёзе рассматривал массовый суицид как возможный вариант решения проблемы? Нет, должен был быть иной выход. Но какой? Капсулы? Георгия передёрнуло. Он с ужасом представил тот миг, когда Ильин вынесет свой вердикт в отношении тех капсул. Что им делать, если физик всё-таки сможет переоборудовать инкубаторы в гибернационные капсулы? Как решать, кому жить, а кому остаться и умереть? Тянуть жребий? Чушь, так поступили бы в каком-нибудь идиотском фантастическом триллере, да и не пойдет на это никто. Отдать свою судьбу и саму жизнь на волю случая? Сопкин даже за себя поручиться не сможет, выпади ему такой жребий, так что уж говорить о трусоватом Васильеве, хамоватом и самовлюблённом Балычеве или о той же Валерии Мирской, которая без своего Корнеева даже шагу ступить теперь не может? Нет, это полный бред. Тогда что же делать?

Ладно, решил Сопкин, будем решать вопросы по мере их поступления. Ильин ещё ничего не придумал, и не факт, что придумает. Нужно сосредоточиться на текущих вопросах, а их накопилось уже великое множество. Во-первых, как оказалось, во время разгерметизации корабля они потеряли треть перекачанной ранее воды, что существенно снижало их шансы на выживание. Это стало известно после разбора завалов в шлюзовой камере. Часть воды просто испарилась. Во-вторых, было непонятно, куда подевался репликант из первой капсулы. Если верить сканеру «Осириса», на борту по-прежнему находились лишь девять человек. Вывод: он умер ещё до их визита на «Осирис». Но ведь и труп они не обнаружили. Не мог же он просто исчезнуть? Как не мог и выйти наружу: системы безопасности на кораблях такого класса просто-напросто не позволят этому произойти. Сам репликант, по словам Ильина, если и мог совершать какие-либо сложные действия, то делал это неосознанно, а лишь подчиняясь воле ИИ. Это поднимало третий вопрос: как отключить эту чёртову систему нейроинтерфейса? Все от неё страдали — капитан чувствовал это, видел по глазам экипажа. Тут была загвоздка — отключить или, наоборот, включить какую-либо из систем корабля можно было, только переписав программные алгоритмы, а для этого им необходимо связаться с Землей. Но связи не было. Долбаный замкнутый круг, выругался про себя Сопкин.

И, наконец, четвертый вопрос — что за хрень лежала в секционной «О-1»? Неужели это и впрямь инопланетное существо — антропоморфный представитель внеземной цивилизации? Если так, то как он (вернее, оно — Мирская так и не смогла определить его гендерную принадлежность) попал на корабль? А если и попал на корабль, то кто его убил и выпотрошил?

«Вот уж не думал, что попаду на старости лет в такую переделку», — подумал Сопкин, не найдя ответа ни на один из поставленных вопросов, и его мысли вновь устремились в русло разрешения этической проблемы выбора. Если Ильин действительно разберётся с капсулами, если у пятерых членов экипажа действительно появится шанс на выживание, кого тогда выбрать? И кто будет выбирать? Шансов на то, что сразу четверо решатся пожертвовать собой, было маловато. А даже если допустить такой сценарий, кто поручится за этих четверых? Вот представим, размышлял Сопкин, всё решилось именно так. Объявилось четверо добровольцев. Пять членов экипажа укладываются в анабиоз, а эти четверо остаются тут, на «Осирисе», и медленно сходят с ума. Для четверых воды, воздуха и пищи хватит года на три, но они поубивают друг друга в первый же. Под воздействием этого долбаного нейроинтерфейса они превратятся в животных или слетят с катушек и захотят отыграть назад свое решение погибнуть. Начнут вскрывать капсулы, наверняка убьют тех, кто в них лежит — ведь просто так из анабиоза выйти нельзя, нужны специальные процедуры. И всё это будут понимать и те «счастливчики», которым капсулы достанутся.

Боже, как же трудно принимать решение! Сопкин обхватил руками голову, закрыл глаза и со всей силы сжал виски. Под сомкнутыми веками пробежали искры, пульс начал зашкаливать. Очередная паническая атака накрыла капитана, он чуть было не упал, благо на мостике царила невесомость и единственной опорой были магнитные ботинки. Тело его обмякло и зависло в воздухе. Сопкин постарался расслабиться и вообще ни о чём больше не думать, но тут же вздрогнул от внезапно ожившего селектора.

— Капитан, есть новости, — Ильин вышел на связь по выделенному каналу, видимо, хотел обсудить что-то тет-а-тет.

— Моя вахта заканчивается через пятнадцать минут, — ответил Сопкин. — Сменюсь и буду ждать вас в медицинском отсеке.

— Договорились.

Сопкина сменила Алла Марр. Выглядела второй пилот неважно: утомлённый вид, тёмные круги под глазами, тревожное выражение лица.

— С вами всё в порядке? — поинтересовался Сопкин. — Поспать удалось?

— Не удалось, — бросила Марр. Видно было, что она чем-то раздражена, но не решается на разговор.

— Как экипаж? — задал наводящий вопрос Сопкин, догадываясь, что причиной раздражения девушки могли стать разногласия между членами команды. Он угадал.

— Наш геолог! — рыкнула Алла. — Я всё понимаю, капитан, ситуация сложная, но Васильев вообще не вывозит. На его нытьё никто не обращает внимания, и он от этого страдает, а тут я со своим гуманизмом… Пожалела, блин, дурака.

— И что он?

— Да ничего. Выбрал меня в качестве своей личной жилетки — не продохнуть. Увязался за мной, как хвостик, разве что в гальюн со мной не ходит. Вот последние пять часов я выводила его из очередного приступа паники. Он и плакал, и руки на себя наложить обещал — мол, никто его не понимает, никому он тут не нужен, плохо ему, видите ли… А кому сейчас хорошо? Да, я понимаю, у каждого свой порог, но ведь у нас есть медик, вот пусть она и разбирается с его психическим здоровьем. Мне и без него тошно.

— А вы сами пробовали с ним поговорить на эту тему?

— А как с ним поговоришь? Он же как ребенок себя ведёт, как подросток в пубертате. Того и гляди, вздёрнется или ещё чего похуже. Я лично не хочу становиться причиной суицида. Вы же знаете, отбрить я любого могу, только после этого Васильев, боюсь, удавится.

— Так получается, у вас не к нему претензии, а к Мирской? — резюмировал Сопкин.

— Да. Я пилот, я каждые три часа на вахте и выполняю свою функцию. А она врач, вот пусть и займётся своими прямыми обязанностями. А то они там с Корнеевым семью (непечатно) строят, а остальные должны пахать.

— Успокойтесь, Алла. Я вас услышал. Я поговорю с Валерией. И с Васильевым постараюсь провести беседу.

Тут Марр сконфузилась. Устыдившись этого внезапного всплеска эмоций, она потупила взгляд и пробормотала: