Евгений Ильичев – Последний контакт (страница 32)

— Какой кошмар! — выдавила из себя Мирская. Остальные тоже были поражены.

— Но это же неэтично! — тут же высказалась Алла Марр.

— Неэтично, — хмыкнул Балычев, — это (непечатно) мягко сказано. Куда честнее было бы отправить добровольцев. Они, по крайней мере, знают, на что идут, и сами принимают за себя решения.

— Я действительно не понимаю, — поддержал Балычева Сопкин, — что не так с добровольцами? Наверняка для такой работёнки нашлись бы желающие.

— Человек разумный, гомо сапиенс, в сравнении с клоном, выращенным в инкубаторе, обладает одним важным недостатком, — пояснил физик.

— И каким же? — саркастично усмехнулся Вершинин. — Думать умеет?

— Как ни странно, — пожал плечами физик, — но вы правы. Именно поэтому. У сформировавшегося при нормальных социальных условиях человека есть одно важное свойство, отличающее его от животных, — у человека есть психика. Человек — разумен. Он склонен к анализу, обучению, самопознанию. Он думает, задаёт вопросы, ищет на них ответы, ошибается и порой под влиянием внешних факторов действует иррационально. Именно поэтому корпорация с одноименным названием «Осирис» пришла к выводу, что для подобных испытаний им потребуется не полноценный человек, а всего лишь его макет, живой муляж. Точная копия человека в биологическом смысле, но в глобальном плане — просто болванка, пустой диск, способный к простым биологическим функциям: жить, дышать, есть, пить, смотреть. Им нужен был тот, на ком можно провести такой эксперимент, кого можно после изучить и сделать выводы о реальном положении дел на исследуемой экзопланете. Проверить, сможет ли человек жить, работать и развиваться в новых условиях.

— Даже если так, это всё равно бесчеловечно! — нахмурилась Мирская. — Ничем не лучше экспериментов над животными.

— Тем не менее над животными учёные не гнушаются ставить опыты, — ответил физик. — На них до сих пор проводятся эксперименты. К слову, эта программа инкубаторов была создана как раз на этот случай. Некоторые препараты слишком опасно испытывать на добровольцах, а испытать их на человеческом организме, не рискуя реальными, думающими, чувствующими людьми, уже вполне допустимо.

— Кем допустимо? — рыкнул Медведев, которому тоже не понравилось то, что он услышал. — Кто взял на себя такую ответственность — решать, что допустимо делать с такими людьми, а что недопустимо?

— Да, и кто контролирует эти процессы? — добавил геолог. — Вот испытали, скажем, какой-нибудь противовирусный препарат. Хорошо или плохо он сработал, неважно. Дальше что делают с такими болванками, как вы выразились?

Чем глубже собравшиеся окунались в вопросы этики, тем страшнее становилось осознание того, что рассказал Ильин.

— Ответа на этот вопрос, если честно, у меня нет. Я лишь видел конечный результат работы инкубаторов. В общем и целом такие существа…

— Люди! — сухо поправила физика Валерия Мирская.

— Нет, все же существа! — уперся физик. — Человеку, чтобы стать человеком, мало иметь здоровый организм. Нужна психическая активность, когнитивные процессы в голове. А те существа (их, к слову, называют репликантами) никаких психических функций не имеют. Они не люди, они всего лишь вместилища для души, для сознания. Согласитесь, ведь людей, получивших серьезные, несовместимые с жизнью травмы мозга мы отключаем от аппаратов искусственного дыхания? Если мозг мёртв — мёртв и человек.

— Но у этих ведь мозг жив! — упорствовала Мирская.

— Мозг — да, жив, иначе фармацевты не смогли бы изучать воздействие на него различных препаратов. Но мало иметь компьютер. Сам по себе любой компьютер — это набор микросхем, проводов и прочего железа, перепаянного между собой. Компьютер начинает работать только тогда, когда в него загрузят операционную систему. ИИ начинает работать на базе этой операционной системы, исходя из тех алгоритмов, которые изначально были заложены человеком. Мозг — высококлассный биологический компьютер, но от него мало проку, если туда не загрузить сознанюбие человека. Если человек не родился естественным путём, если не претерпевал все стадии становления личности, то и человеком он считаться не может. Кроме того, репликантов держат в состоянии искусственной комы, они никогда не просыпаются. Это условие — одно из главнейших требований международной этической комиссии. И да, я не знаю, что ученые делают с репликантами после своих экспериментов. Подозреваю, что поддерживают в них жизнь до следующего эксперимента или передают в другую лабораторию.

— А может, продают? — злобно улыбнувшись, спросил Вершинин.

— Может, и так. Я так глубоко в процесс не вникал.

— Кстати, доктор, — заинтересовалась Валерия, — я вот медик с десятилетним стажем, но ни сном ни духом не знала о подобных вещах. Вы же — физик, ладно, ещё и антрополог по первому образованию. Так откуда такая осведомлённость?

Ильин вздохнул, понимая, что сейчас будет вынужден произнести то, что охарактеризует его в глазах команды не с лучшей стороны. Но раз уж сказал «А», надо было говорить и «Б».

— Я помогал создавать эти инкубаторы.

Кто-то присвистнул.

— А с нами, господа, похоже, доктор Менгеле летит[1], — с сарказмом протянул Балычев.

— Я очень удивлен, Андрей, что вы вообще в курсе, кто такой Йозеф Менгеле, — сквозь зубы процедил Ильин, — но впредь попрошу таких сравнений в мой адрес не делать.

— А то что? Запихнёте меня в капсулу и сделаете дурачком? А потом опыты ставить будете?

— Кстати, — физик поднял взгляд, — именно это я и хотел сказать. Эти капсулы-инкубаторы созданы на базе стандартных гибернаторов. Я ещё не уверен, но думаю, что есть небольшой шанс сделать из них гибернационные капсулы для нас.

Эта информация заставила возбуждённых и раздражённых людей умолкнуть.

— То есть, — боясь спугнуть призрачную надежду, переспросил Сопкин, — у нас есть шанс выжить?

— Я ещё не знаю, — честно признался Ильин. — Мне нужно провести анализ этих инкубаторов. Я давно отошёл от дел и не в курсе, какими свойствами и возможностями обладают новые модели. Но да, шанс есть.

— Это же прекрасная новость, доктор! — воскликнул Вершинин.

На короткий миг люди в кают-компании воодушевились, сердце каждого тронула робкая надежда на спасение, кто-то даже пустил глупый смешок. Однако совсем скоро ликование сменилось осознанием того, что их на «Осирисе» девять человек, а капсул — всего пять.

Глава 15

Шёл третий день их пребывания на «Осирисе». Сопкин стоял на капитанском мостике и, коротая время своей одиночной вахты, вглядывался в узнаваемую картину звёздного неба. Тут, в двух световых годах от Земли, она хоть и была несколько иной, но всё же знакомые ориентиры капитан отыскать мог. ИИ на связь по-прежнему не выходил. Управление реактором, равно как и двигателями, было недоступно. Связи с Землей тоже не было. Единственное, чего удалось добиться пилотам от компьютера, — открыть смотровые щитки «Осириса», поэтому Сопкину оставалось лишь беспомощно созерцать бесконечное пространство космоса, усыпанное мириадами звёзд. Впереди простиралась их родная галактика — Млечный Путь. Вид был потрясающим. С Земли тоже неплохо смотрится, однако такого эффекта глубины и бесконечности с поверхности родной планеты было не ощутить. Сопкин знал, что где-то позади «Осириса» робким желтоватым светом им подмигивает их родное Солнце. Отсюда оно почти ничем не отличалось от миллионов других звёзд, а потому выводить на экран видео с камер было бесполезно — только душу травить.

Сопкин размышлял о хрупкости и незначительности человека в этом мире. Что он, маленький человечек, забыл тут, в космосе? Почему так далеко забрался? От чего бежал? Не проще было бы пережить все свои душевные терзания дома, на Земле? Зачем было забираться так далеко? Что это, страх? Желание навредить самому себе, наказать себя за содеянное?

Голос в голове, теперь звучавший практически ежедневно, язвительно заметил, что Сопкин прячется от своей же совести. Пытается спрятаться.

«Конечно, — думал Георгий, — ей легко говорить, она уже вне игры».

«Жизнь — это не игра, — внушал голос. — От совести сбежать не получится. Не спрятаться от неё. Хоть на край галактики беги, хоть на край вселенной, если у неё вообще есть этот край. Нельзя убежать от того, что постоянно таскаешь с собой».

Со стороны Сопкин выглядел спокойным, но внутри него бушевал испепеляющий пожар самобичевания. Как же он мог оставить её? Зачем сбежал? Что это было — трусость или глупость? А может, инстинкт самосохранения? Да, он был виноват перед Катей, но никак не мог решить для себя, в чём именно — в том, что оставил её умирать, или в том, что не любил её.

«Всё просто, — твердила она издевательски мягким голосом, — ты не любил, а потому оставил умирать. Но эти грехи — лишь следствие, настоящая же причина в ином, и ты знаешь её».

Сопкину хотелось раскроить себе голову обо что-нибудь твёрдое, настолько раздражал его этот тёплый, до боли родной голос. Он даже огляделся в поисках подходящей поверхности, правда, затем жёстко себя одернул. Разве командиру корабля пристало думать о таком простом и лёгком исходе? Нет, конечно. На сей раз капитан он, и только он может спасти свой экипаж. Или часть экипажа. Во всяком случае, он должен хотя бы попытаться.