Евгений Харитонов – Апокрифы Зазеркалья (страница 7)

Впрочем, о заимствованиях и литературных ассоциациях мы еще поговорим.

Фантастику Тургенева литературоведы склонны называть «таинственной» прозой (под это же определение подпадают и многие мистические произведения русских романтиков, да и реалистов ХIХ века). Ближе всего эта литература — отталкиваясь от современных градаций жанров — к фэнтези, а не к НФ. Читатель НФ не найдет в «таинственной» прозе ни головокружительных приключений на иных планетах, ни урбанистических полотен воображаемого будущего, ни даже привычных уже в то время историй о безумных ученых. Но зато там вдоволь магии, мистики, выходцев из потусторонних миров. Это литература о приключениях Тайны, о загадках человеческой психики, природы, бытия вообще.

И.С. Тургенев, как и большинство прогрессивных писателей второй половины XIX века, проявлял известный интерес к достижениям науки. Научная мысль современности находила отражение и в творчестве. Авторы «таинственной» прозы, в отличие от сказочников, пытались дать рациональное объяснение тайнам и загадкам в своих произведениях. Поэтому фантазии Тургенева, говоря простым языком, — это уже не сказка, но еще и не научная фантастика. Наука в этой литературе неизменно смещается на второй план, выдвигая на первый человеческую психологию, его реакцию на Чудесное. Ведь человек и есть главная загадка, достойная всестороннего исследования.

Эта сторона тургеневского таланта открылась читателям в 1860-е годы, но первые — пока еще неуверенные — попытки освоить секреты нового для себя жанра Иван Сергеевич предпринял в 1842 году. Время особенное — расцвет романтизма в русской литературе, еще не смолкли фанфары романтиков: князя Владимира Одоевского, Антония Погорельского, Александра Вельтмана... Но влиться в их течение по-настоящему Тургенев так и не смог. Первый же рассказ — «Похождения подпоручика Бубнова», — написанный под явным влиянием гоголевского гротеска («Носа» и «Заколдованного места»), писатель опубликовать не решился. Рассказ этот (названный им «романом») все-таки увидел свет, правда, уже после смерти автора, в 1916 году.

В том же 1842 году он начал работу над «Искушением святого Антония», где опять же отдал дань чертовщине. В этой драме, построенной на историко-мифологическом материале, вовсю действуют «адские» персонажи: Сатана, чертенята и «любовница черта» Аннуциата. Однако работу над сочинением автор бросил, едва дописав до половины...

Можно предположить, что оба произведения были случайным явлением в творчестве Тургенева, их даже не указывают в одном ряду с другими «таинственными» повестями писателя.

Впрочем, этот момент в творческой биографии писателя всего лишь предыстория. Если же мы поставим себе задачу создать историографию фантастики Тургенева, начать нам придется с его письма редактору «Современника» М.Н. Каткову в ноябре 1855 года: «Любезный Катков, <...> Вы желаете знать заглавие моего рассказа, предназначенного в Ваш журнал, — вот оно: „Призраки“...» (Тургенев И.С. ПСС и писем. М., 1983. Т. 9. С. 377–378).

Однако работа над повестью «Фауст» (где, кстати, тоже присутствуют фантастические элементы), романом «Рудин», а также бурная полемика вокруг «Отцов и детей» задержали появление рассказа на целых десять лет. «Призраки» были напечатаны только в 1864 году, и не в «Современнике», а в журнале братьев Достоевских «Эпоха».

Фантазия о чудесных полотах романтического героя по странам и эпохам в компании с таинственным существом (не то призраком, не то упырем) по имени Элис была встречена читателями и критикой настороженно. Не только форма произведения, но и пессимистическая философия «Призраков», восходящая к учениям Экклезиаста и Шопенгауэра, вызвали хотя и немногочисленные, но по большей части недоуменные и даже негодующие отзывы. Встречались и настоятельные рекомендации не печатать рассказ.

Опасения Тургенева подтвердились: обращение писателя к подобным сюжетам публика расценила как начало творческого кризиса. «Нет никакого сомнения, — сочувственно писал ему П.В. Анненков, — что в теперешнее время никто не даст себе труда уразуметь этого автобиографического очерка» (ИРЛИ РАН. Ф. 7. № 8).

«Призраки» создавались в сложное время: социальные и философские противоречия эпохи достигли своего накала, это угнетало писателя и заставляло искать выход в мире ирреального, в «альтернативной» реальности сновидений и небытия. И хотя сам Иван Сергеевич призывал не искать в тексте «никаких аллегорий и скрытого значения, а просто видеть в ней ряд картин, связанных между собой довольно поверхностно», мастерски написанный рассказ ярко отразил настроение своего времени: действительность есть сон. Фантастический элемент лишь усилил психологическое правдоподобие идеи «Призраков». Между прочим, историки научной фантастики умудрились-таки не заметить, что «Призраки» — это еще и одно из первых в мировой литературе произведений о путешествиях во времени.

Любопытно, что если бо́льшая часть читателей критиковала рассказ именно за его фантастичность и непонятность, то Ф.М. Достоевский, высоко оценивший произведение, упрекнул Тургенева в обратном: «Если что в „Призраках“ и можно было бы покритиковать, так это то, что они не совсем вполне фантастичны. Еще бы больше надо. Тогда бы смелости больше было бы» (Достоевский Ф.М. Письма. Т. 1. С. 344).

Сам Федор Михайлович был убежден в необходимости публикации подобных произведений, поскольку фантастика, считал он, побуждает в «здоровой части общества» интерес к «поэтической правде». Этой мысли придерживался и Анненков, правда, предостерегая Тургенева от чрезмерной увлеченности введением в повествование необычного, необъяснимого: «Вы лучше моего знаете, что фантастическое никак не должно быть бессмысленным...» (ИРЛИ РАН. Ф. 7. Хр. 8).

Предвидя негативную реакцию читающей публики, Тургенев, однако, на «Призраках» не остановился. Следом появились и другие повести: «Собака» (1866), «История лейтенанта Ергунова» (1868), «Странная история» (1870), «Сон» (1877), «Рассказ отца Алексея» (1877)... В них писатель продолжил исследование тем, определяемых идеей о воздействии на человека таинственных сил, скрытых как внутри него, так и вовне, в природе: секреты законов наследственности, гипноз, загадки природы сна, таинственная власть умерших над чувствами и волей живых. Емкое и оригинальное определение дал тургеневской фантастике Ф.М. Достоевский: «Этюд мистического в человеке» (Лит. наследие. Т. 83. С. 409).

Как и предполагал писатель, пресса обрушилась на него новым шквалом негодования. Больше всех досталось повестям «Собака» и «Сон». О первой С.А. Венгеров отозвался так: «Как сказка — она не интересна, как факт — невероятна...» (Венгеров С.А. Русская литература в ее современных представителях. СПб., 1875. Ч. 2. С. 148).

Популярный «Будильник» опубликовал едкую эпиграмму П.И. Вейнберга, высмеивающую «мелкотемье» «Собаки». Рецензент «Биржевых ведомостей» назвал «Сон» вкупе с другими повестями Тургенева в этом жанре «чудовищной фантасмагорией», «творческим грехом», не заслуживающим никакой критики.

Споры продолжились и после смерти писателя. Удивительно, но даже В.Я. Брюсов, автор нескольких научно-фантастических повестей, активно пропагандировавший этот вид литературы, усмотрел в «таинственной» прозе Тургенева лишь подражание Эдгару По.

Будто сговорившись, критики не желали замечать того, что скрыто за «таинственными» образами: откровение Художника, мысли Человека, живущего проблемами мира реального, его болью и радостями, мечтами и чаяниями. Чудесное и ординарное, правда и вымысел переплелись, образовав единый организм. Так в повестях Тургенева — но так и в самой жизни. Тургенев очень тонко, даже изящно передал эту двойственность человеческой природы, сложную механику окружающей нас действительности.

Много позже, уже после смерти писателя, литературоведы откроют глубину мира этих тургеневских повестей, напишут монографии, защитят диссертации. А пока... без особого сожаления рецензент «Московских ведомостей» (1877. № 47) резюмировал, что «фантастические повести его (Тургенева. — Е.Х.) не очень ценятся в русской литературе». Высказывание весьма примечательное в своем роде, поскольку характеризует отношение критики ХIХ века не столько даже конкретно к фантастике И.С. Тургенева, сколько к фантастической прозе вообще. Она существует, имеет определенный успех у читателей, даже именитые авторы нет-нет да и сочиняют что-нибудь этакое, но как литературный объект ее по-прежнему не замечают, в лучшем случае рассматривают в контексте бульварного чтива.

Чаще всего критики упрекали писателя в пристрастии к спиритизму и всякого рода мистике. И.С. Тургенева раздражали поверхностные толкования его произведений. В 1870 году он писал М.В. Авдееву: «Что собственно МИСТИЧЕСКОГО в „Ергунове“, я понять не могу — ибо хотел только представить НЕЗАМЕТНОСТЬ перехода из действительности в сон, что всякий на себе испытывал; <...> меня исключительно интересует одно: физиономия жизни и правдивая ее передача; а к мистицизму во всех ее формах я совершенно равнодушен...» (Тургенев И.С. ПСС и писем. М., 1981. Т. 8. С. 431). Ну, тут Иван Сергеевич, конечно, лукавил — мистикой он и в самом деле увлекался, это заметно и во многих его рассказах, повестях («Собака», «Конец света», «Старуха», «Клара Милич»). Но дело как раз не в этом, а в неубедительности критических выпадов. Ведь вся русская литература изначально содержит в себе некую религиозно-мистическую концепцию мировидения. Сама история наша, наше мироощущение пропитаны мистицизмом; отрицая его, в моменты безысходности мы неизбежно устремляемся под его манящие таинственные покровы. Материалистическое и идеалистическое в русском человеке парадоксальным образом уживаются...