Евгений Харитонов – Апокрифы Зазеркалья (страница 6)

Роман «Лунатик» (1834) тоже построен на историческом материале, его действие отнесено к войне 1812 года. Герой, страдающий сомнабулизмом Аврелий Юрьегорский, в патриотическом порыве возвращается в захваченную французами Москву. Почти незаметно, очень тонко и гармонично Вельтман вводит в историческое повествование романтическую фантастику: болезнь Аврелия, оказывается, имеет и оборотную сторону — он обрел фантастические способности, позволившие ему совершать чудесные поступки... На совмещении исторического и сказочно-фантастического материала построена и историческая драма «Ратибор Холмоградский» (1841). А вот в «Генерале Каломеросе» (1840) мы имеем дело уже с элементами истории альтернативной. Ведь вельтманов Наполеон — это не совсем реальное лицо, государственный деятель и полководец. В романе это никому не известный генерал Каломерос, полюбивший русскую красавицу Клавдию и мечтающий о спокойной семейной жизни.

Однако взгляд Вельтмана-фантаста устремлялся не только в глубины прошлого, но и в неведомые дали будущего. Еще в 1833 году вышел его роман-утопия «MMMCDXLVIII год. Рукопись Мартына Задека». Впрочем, и здесь Вельтман проявил себя как «нарушитель канонов». Ведь литературная утопия XVII–XIX веков имела весьма условное отношение к беллетристике. Большинство утопических книг того времени являли собой лишь слегка олитературенные авторские концепты. У Вельтмана — иное: лихой, авантюрный сюжет, который держит читателя в напряжении. Действие романа происходит в отдаленном будущем — в 3448 году. Мудрый правитель утопического государства Босфории, расположенного на Балканах, отправляется в экспедицию к Южному полюсу, а в это время власть захватывает его брат-близнец, морской разбойник Эол... Вельтман первым попытался соединить несовместимые жанры — утопию и приключенческий роман.

В конце 1830-х — начале 1840-х годов писатель все теснее сближался с реальностью, отступая к бытописательству.

Но не всегда ему удавалось удержаться на рельсах голого реализма, и тогда современность вдруг снова обрастала причудливыми «фантазмами», как в повести «Эротида» (1835), романах «Сердце и Думка» (1838), «Новый Емеля, или Превращения» (1845).

Однажды другой писатель романтической эпохи, А. Бестужев-Марлинский, отозвался об А.Ф. Вельтмане таким образом: «Вельтман, чародей Вельтман, который выкупал русскую старину в романтизме, доказал, до какой прелести может доцвесть русская сказка, спрыснутая мыслию...» Трудно найти более удачные слова для завершения беглых заметок об одном из зачинателей отечественной литературной фантастики.

В НАЧАЛЕ БЫЛ... ТОПОР

Фантасты, конечно, не провидцы, но случаи удачных прозрений на страницах их книг нередки. Но то фантасты. Удивительные (или все-таки лучше сказать — курьезные) «научные» прогнозы, оказывается, можно встретить и в произведениях, традиционно лежащих за пределами «фантастических интересов». Откроем, например, классический роман «Братья Карамазовы». Ну и что в нем фантастического? — спросите вы. Ровным счетом ничего, — ответим мы, — кроме того, что впервые в мировой литературе здесь упомянут, пусть и в аллегорической форме... искусственный спутник Земли.

Не верите? Тогда перечитайте знаменитую сцену разговора Ивана Карамазова с чертом. Весьма занятные рассуждения мы там встретим: «Что станется в пространстве с топором?.. Если куда попадет подальше, то примется, я думаю, летать вокруг Земли, сам не зная зачем, в виде спутника».

Что ж, Федор Михайлович, как известно, был не только великим писателем, но и ярким публицистом и эмоционально отстаивал важность фантастического метода в русской литературе.

А что касается «настоящего» искусственного спутника Земли, то впервые он был описан в повести ныне практически забытого американского фантаста Эдварда Эверетта Хейла «Кирпичная луна» (1870).

РАЗДЕВАЮЩИЙ ВЗГЛЯД

«И вдруг — словно по манию волшебного жезла — со всех голов и со всех лиц слетела тонкая шелуха кожи и мгновенно выступила наружу мертвенная белизна черепов, зарябили синеватым оловом обнаженные десны и скулы.

С ужасом глядел я, как двигались и шевелились эти десны и скулы, как поворачивались, лоснясь при свете ламп и свечей, эти шишковатые, костяные шары и как вертелись в них другие, меньшие шары — шары обессмысленных глаз».

Оговоримся сразу: это анатомическое описание позаимствовано не из романа ужасов. Что же такое случилось с героем? Почему вдруг он начал видеть внутренности людей? «Вероятно, речь идет о рентгеновском зрении», — догадается начитанный поклонник фантастики. И будет прав. Действительно, тема рентгеновского зрения давно волновала писателей. Первым к этой проблеме еще в 1920-е годы обратился остроумный болгарский фантаст и сатирик Светослав Минков в блестящей новелле «Дама с рентгеновскими глазами». Дотошные книгочеи вспомнят тут же и рассказ советского фантаста Александра Беляева «Анатомический жених». Но, оказывается, классики реалистической литературы и тут ухитрились обойти фантастов по крайней мере на полвека. Необычную, сюрреалистическую ситуацию, в которой оказался герой, вдруг увидевший анатомическое строение гостей одной вечеринки, описал еще в 1878 году Иван Сергеевич Тургенев в коротеньком — всего 23 книжных строки — этюде под мрачным названием «Черепа» (откуда и позаимствовали мы вышеприведенную цитату), вошедшем в состав цикла «Стихи в прозе». Много занятного обнаружит в этом цикле, традиционно считающемся далеким от фантастики, любитель путешествий по истории жанра. Есть там и классический хоррор («Старуха»), и традиционная утопия («Лазурное царство»), и космогоническая утопия («Пир у Верховного Существа»), и даже утопия сатирическая («Два четверостишия»); обнаружатся тут и удивительная история гибели мира («Конец света»), и рассказы, раскрывающие популярную в научной фантастике тему раздвоения личности («Соперник», «Когда я один (Двойник)»), и уж совсем научно-фантастическая миниатюра о насекомых-мутантах («Насекомое»).

Впрочем, этими миниатюрами вклад великого писателя в становление русской фантастической прозы не ограничился. А посему придется классику отечественной словесности посвятить еще одну главу.

ЭТИ СТРАННЫЕ, СТРАННЫЕ ИСТОРИИ

Знакомьтесь: писатель-фантаст Иван Тургенев!

А начнем с цитаты: «Может быть, только Тургенев так очаровал мир, как Верн...» (Народни листы. Прага. 1874. 15 окт.). Подобное сопоставление способно вызвать у образованного читателя если не недоумение, то уж наверняка удивление. А особо консервативные и вовсе побагровеют от возмущения.

И то правда: два этих имени, каждое из которых замечательно в отдельности, в контексте литературной истории несовместимы, полярно различны и по методу изображения действительности, да и — чего греха таить! — по степени писательского дарования. Однако ведь и Ян Неруда, автор приведенной выше цитаты, так же ясно представлял их различие, но тем не менее поставил в один ряд классика русской прозы и классика научной фантастики. На самом деле — обоснованно, ведь степень популярности этих двух писателей была равнозначной: в 60–80-е годы ХIХ века Тургенев и Верн входили в число популярнейших авторов Европы. И раз уж мы заговорили о Жюле Верне — сам Иван Сергеевич, между прочим, ценил его творчество более чем высоко, о чем свидетельствуют и слова Л.Н. Толстого (тоже большого его поклонника), услышанные в 1891 году известным физиком А.В. Цандером в Ясной Поляне: «...Послушали бы вы, с каким восторгом отзывается о нем (о Ж. Верне. — Е.Х.) Тургенев! Я прямо не помню, чтобы он кем-нибудь так восхищался, как Жюль Верном». В свою очередь и французский фантаст неизменно называл Тургенева в числе своих самых любимых авторов.

Что ж, уже по предыдущему этюду легко догадаться, что наш прославленный классик не только почитал сочинения фантаста Верна, но и в своем творчестве имел изрядное пристрастие к «фантазму», и даже оставил заметный след на скрижали российской фантастической прозы.

Удивительного в этом, разумеется, ничего нет, в истории мировой литературы хватает примеров, когда писатели «реалистического цеха» проявляли себя незаурядными фантастами. Только из истории нашей словесности достаточно упомянуть имена Гоголя, Достоевского, Амфитеатрова, Салтыкова-Щедрина, Булгакова, наконец. Поразительно другое: широкому кругу современных читателей Иван Сергеевич в большей степени известен как автор только лишь реалистической прозы. Вероятно, причины недостаточного внимания к другой стороне писательского таланта кроются и в негативной оценке фантастического в ХIХ веке (почитайте хотя бы, как зубодробительно разносил «Неистовый Виссарион» Белинский творения В.Ф. Одоевского и Н.В. Гоголя!), да и советская придворная критика и литературоведение не питали особых симпатий к этому художественному методу. Впрочем, справедливости ради заметим, что классикам в данном случае повезло несравнимо больше, нежели их менее известным коллегам по перу.

Как же складывалась судьба «нереальных» историй автора «Отцов и детей»?

Перечитывая (или открывая впервые) «таинственную прозу» И.С. Тургенева, мы обнаруживаем совершенно другого писателя — одного из самых поэтичных и ярких фантастов дореволюционной России. Непривычно звучит? Увы, даже сегодня до конца не изжита закоснелая «привычка» исключать русскую дореволюционную фантастику из художественной родословной мировой фантастической и научно-фантастической (далее НФ) прозы. Такое отношение порождено, по меткому замечанию Е.П. Брандиса, «школярским разграничением жанров». Видимо, не так легко оказалось преодолеть инертность устаревших, заведомо снобистских догм западных исследователей, упрекавших в заимствовании и неоригинальности Гоголя, Одоевского, Тургенева и других русских «фантастов» (особенно преуспел в этом Ч. Пэсседж, автор крайне поверхностной монографии «Русские гофманисты»).