Евгений Горохов – Хроника кровавого века- 7. С волками жить- по-волчьи выть (страница 4)

– Какого оружия?! Где это оружие? – весело воскликнул Зенкевич. Он поёрзал на табурете: – Поймите товарищ уполномоченный…

Зенкевич кивнул на мои петлицы:

– Я правильно назвал вашу должность? У вас два кубика в петлице.

– Правильно, – улыбнулся я.

– Товарищ Енукидзе уладил этот вопрос с начальником МУР Фокиным. Теперь вы понимаете всю безосновательность моего задержания?!

– В римском праве существует утверждение: «Duralex, sedlex», в переводе с латыни: «Закон суров, но это закон». Разрешение на хранение огнестрельного оружия у вас нет, следовательно, состав преступления налицо.

– Вам же сказано…

– Продолжим далее, – я поднял руку, давая понять Зенкевичу, чтобы он молчал. Открыл папку: – Вот показания граждан Царёва и Елина. Они заявляют, что в квартире гражданина Воздвиженского вы высказывали намерения совершить террористический акт в отношении лидеров нашего государства. С этой целью приобрели револьвер.

Зенкевич разом обмяк, мне даже показалось, что он сейчас потеряет сознание. На память пришёл случай в прокуратуре.

– «Voluntas est superior intellectu», что в переводе с латинского языка значит: «Воля выше разума», – изрёк однажды прокурор Московской области Андрей Владимирович Филиппов. Это утверждение относилось к одному прохиндею – Соломону Оскаровичу Бройде. Работает он во Всероссийском союзе писателей. Председатель «Союза» Бориса Пильняк утверждал:

– Соломон Оскарович самый незаменимый для писательской организации человек. Он может всё! Требуется ссуда для ремонта нашего здания – пожалуйста. Нужен автомобиль для писательской братии – найдёт. Мы даже коленкор для книжных обложек без Соломона Оскаровича достать не можем.

Со слов Бориса Пильняка выходило, что наша пролетарская литература держалась на плечах Соломона Бройде. Однако такой незаменимый для писательской братии человек, имел массу недоброжелателей. Всему виной его любовь к роскоши: курит дорогие сигары, квартира уставлена изысканной мебелью. Как итог людской зависти, весной 1929 года родился донос. Делом Бройде занялась Московская губернская прокуратура. Больших финансовых нарушений следователи не нашли. Прокурор Филиппов в частной беседе с Бройде заявил:

– Соломон Оскарович нужно жить скромнее, в этом случае вы не привлечёте внимания надзорных органов.

– Зачем мне такая жизнь нужна?! – воскликнул тот. Вот тогда-то прокурор Филиппов и произнёс латинское изречение о воле и разуме. По моим данным Соломон Оскарович до сих пор не изменил свой образ жизни.

Взять Петра Воздвиженского, на моё замечание о недопустимости нахождения изображения бывшей российской императрицы вместе с вождями нашего государства, он даже бровью не повёл. Хотя прекрасно осознавал, что я из этого факта могу «слепить» уголовное дело, которое потянет на пять лет лишения свободы. Я уверен, что Баронесса так и не удосужился снять портрет императрицы Александры Фёдоровны.

Прохвост Бройде и педераст Воздвиженский мне несимпатичны, однако их смелость достойна уважения. Не таким оказался Зенкевич. Услышав, что он подозревается в подготовке теракта, разревелся как баба, мигом растеряв свою спесь.

– О каком теракте вы говорите?! – всхлипывал он. – Я сам неоднократно успокаивал товарища Енукидзе, когда он в пьяном виде орал, что Коба уже не тот и не ценит своих друзей. Енукидзе при этом заявлял, что скоро со Сталиным будет покончено.

Я налил воды из графина, подал Зенкевичу:

– Николай Серафимович вы успокойтесь. Как говорит наш общий знакомый Баронесса, люди должны договариваться.

Я закрыл папку с протоколами допроса:

– Для полного взаимопонимания, ответьте искренне на вопрос, чем вызвано со стороны Енукидзе такое расположение к вам?

– Всему виной мои сексуальные предпочтения, – Зенкевич поставил пустой стакан на стол. Он вытер слёзы: – Товарищ Енукидзе дамский угодник. Он хочет быть уверенным, что любовницы не спят с его помощником, которого он часто посылает к ним.

– Кому нравится поп, а кому попадья, – вспомнилось мне не к месту. Спохватившись, посмотрел на Зенкевича: – Продолжайте, пожалуйста.

– Раньше Енукидзе со своим приятелем заместителем наркома иностранных дел товарищем Короханом всё больше балеринами увлекались, – тараторил Николай Серафимович. Он словно боялся, что я прерву его: – Балерины любили к ним ездить. Потому что товарищ Енукидзе с ними щедро расплачивался. Но в последнее время мой начальник стал отдавать предпочтение девочкам десяти – двенадцати лет. Я лично занимаюсь подбором кандидаток. Договариваюсь с родителями, которые ради получения квартиры или продвижения по службе соглашаются предоставить своих дочерей для утех товарища Енукидзе.

– Николай Серафимович, мне бы хотелось услышать эту историю как можно подробнее, с конкретными именами, – я достал чистый лист бумаги.

– А как же с моим делом?

– Всё зависит от полноты предоставленной вами информации.

– Вы мне гарантируете, что я не пострадаю из-за своей пьяной выходки в квартире Баронессы?

– Гарантирую, – кивнул я.

– Хорошо, – улыбнулся Зенкевич. – Две недели тому назад Енукидзе сказал мне, что ему нужно привлечь на свою сторону члена Политбюро Яна Карловича Рудзутака. У меня была на примете пятнадцатилетняя девочка, от которой в своё время отказался Енукидзе. Он заявил, что его не интересуют переростки. Девочку зовут Полина Иванова. Её отец работал инструктором в Бауманском райкоме партии. В своё время я ему намекал, что товарищ Енукидзе обеспечит его назначение вторым секретарём райкома. Иванов был не против, чтобы его дочь стала любовницей Авеля Сафроновича, но девочку не захотел Енукидзе. Теперь я её решил предоставить Рудзутаку. Собрались на квартире Енукидзе.

– Когда это было? Вспомните, пожалуйста, дату.

– Кажется тридцать первого декабря прошлого года, – почесал затылок Зенкевич.

– Назовите лиц, присутствующих в этот день у Енукидзе.

– Рудзутак, Корохан и комендант Кремля Рудольф Петерсон. Он в последнее время с Енукидзе не разлей вода. Так же пригласили Иванова с дочкой. Девчонка, увидев пьяных мужиков, хотела уйти. Но Рудзутак затащил её в комнату и изнасиловал. Потом девочка убежала домой и отравилась, врачи смогли её откачать. Мог возникнуть большой скандал. Я предложил поставить Иванова, как ему было обещано вторым секретарём райкома партии, тогда всё уладится. Но вначале января этого года, первым секретарём Бауманского райкома назначили Никиту Хрущёва. Енукидзе ответил, что не может решить этот вопрос с ним.

– Он назвал причину?

– Хрущёв, ставленник первого секретаря Московского комитета партии Кагановича. Авель Сафронович Енукидзе ненавидит Кагановича, Лазарь Моисеевич отвечает ему взаимностью. Тут Рудольф Петерсон заявил: он слышал, что Никита Хрущёв сторонник Троцкого. На этом его можно прижать. Так и сделали, два дня назад Иванов занял должность второго секретаря Бауманского райкома партии.

– Николай Серафимович, по вашим словам выходит, Енукидзе вам полностью доверяет?

– У Авеля Серафимович нет от меня секретов, – улыбнулся Зенкевич. – Я сопровождаю его во всех похождениях. Сижу за рулём автомобиля. Енукидзе знает, что на меня можно положиться, буду нем как рыба. В отличие от шоферов из гаража Совнаркома, которые являются информаторами ОГПУ. Я многое могу поведать.

– Сделайте милость Николай Серафимович! Вы удивительный рассказчик, мне нравиться слушать вас.

– Интересует развратная жизнь Москвы?! – рассмеялся Зенкевич. Он понял, что опасность миновала, и успокоился: – Хотя чему тут удивляться, вы же мужчина. Как-то Корохан сообщил Енукидзе, что на Арбате есть любопытная квартира.

– Чем она интересна?

– Там проводятся вечеринки. Но чтобы попасть туда, нужно иметь не высокое положение, а рекомендации от двух постоянных посетителей этих светских раутов. Второе условие: прийти на вечеринку с дамой, которая должна понравиться всей мужской половине гостей. Все дамы присутствующие на вечеринке не имеют право отказать в любви никому из гостей. Это же касается мужчин, он должен любить даму, выбравшую его. Корохан с Енукидзе загорелись идеей попасть на эту вечеринку, но у них ничего не вышло.

– Почему?

– Кто-то настучал на хозяина квартиры. Ему пришили аморалку, погнали из партии. Потом он лишился должности и квартиры на Арбате. Корохан сильно жалел, что нигде в Москве больше не найти такого интересного места.

Нетерпеливый Журавлёв несколько раз заглядывал в кабинет, пока мы беседовали с Зенкевичем. Наконец после одиннадцати вечера я отпустил его домой и позвал из дежурной комнаты Журавлёва.

– О чём с ним можно так долго разговаривать?! – возмущался Александр Николаевич. Он достал стаканы, стал заваривать чай.

– Ты же просил меня уладить твоё дело, – я задумался над рассказом Зенкевича.

– Ну, уладил? – с надеждой спросил Журавлёв.

Мои мысли были далеко, и его вопрос я не расслышал. Вспомнилась история, случившееся полгода назад. Она наделала много шума в ОГПУ, и привела к преобразованиям в структуре нашего учреждения: Особый отдел был слит с Контрразведывательным отделом. Так же объединили Информационный и Секретный отделы. Но это так сказать побочный эффект того события. Случай пришедший мне на память, произошёл с командиром дивизии ОГПУ Михаилом Фриновским и начальником девятого отделения Экономического управления Марком Гаем.