Евгений Горохов – Хроника кровавого века- 7. С волками жить- по-волчьи выть (страница 3)

Приёмы у Петра Воздвиженского высоко ценились в кругах любителей однополой любви. Исполнялись там танцевальные номера. Артиста звали Вася-стекольщица, смазливый двадцатилетний паренёк. По желанию гостей он в голом виде отплясывал «Цыганочку» или «Барыню». Светский ужин на квартире Баронессы заканчиваются однотипно: упившись, эта публика производила действия, за которые статьёй 154 УК РСФСР предусмотрено наказание в виде лишения свободы сроком до пяти лет. Впрочем, празднование Рождества в этом году внесло коррективы в распорядок.

На светский раут были приглашены бухгалтер мыльно – косметической фабрики «Свобода» Иван Царёв и его сожитель Пётр Елин. Они привели своего дружка Николая Зенкевича. Так как Зенкевич оказался без пары, он положил глаз на Ваську-стекольщицу. Но танцор понравился ещё одному гостю. Решать возникшие разногласия, Зенкевич с визави вышли в подъезд. Обладая хлипким телосложением, Зенкевич сообразил, что кулачный бой проиграет. Не надеясь на бойцовский навык, он выхватил из кармана револьвер. Выбежавшие на шум гости стали отбирать оружие, но Зенкевич успел нажать на курок. Пуля никого не задела. Однако соседи, услышав выстрел, решили, что это бандитский налёт, они вызвали милицию.

– Я приехал на квартиру со своими ребятами, – Журавлёв закурил папиросу. Не найдя куда бросить сгоревшую спичку, сунул её в карман пиджака: – Мы всех опросили, револьвер у Зенкевича изъяли. Хранит он его незаконно. Собрали материал для уголовного дела. Сегодня вызывает меня начальник МУР Фокин, даёт указание: расследование по этому делу прекратить, Зенкевича отпустить. Оказывается, он работает в аппарате секретаря ЦИК СССР1 Авеля Енукидзе. Материалы у меня Фокин забрал. Вечером он вдруг заявляет, будто бы я Зенкевича избил. Звонил Енукидзе и требовал строго меня наказать.

– Александр Николаевич, а ты его бил? – всплывшее в этой истории имя Авеля Енукидзе меня весьма заинтересовало.

– Бить не бил, но за грудки потряс. Больно уж нагло себя вёл, – Журавлёв затушил о подошву папиросу и сунул в карман пиджака.

– Фокин все материалы забрал? – я отправился в свою комнату, надевать форму.

– Только часть и револьвер, – Журавлёв стоял в дверях моей комнаты.

– Поехали на Пятницкую улицу к Петру Воздвиженскому, – я застегнул портупею.

Баронесса – рыхлый, кудрявый тип лет сорока. Он курил, пуская дым колечками, изредка поглядывая в мою сторону. Я с любопытством разглядывал его жилище. Одинокий Воздвиженский, каким-то образом умудрился занять двухкомнатную квартиру. Это в то время, когда в Москве остро стоит жилищный вопрос. Интересно, как это ему удалось?!

Гостиная служила залом для приёма визитёров. По периметру комната заставлена маленькими двухместными диванчиками. На стенах висят портреты Ленина и Сталина, а между ними изображение бывшей императрицы Александры Фёдоровны, жены Николая II. Остальное пространство завешено фотографиями атлетов. До революции такие открытки продавались в цирке. В детстве у меня была целая коллекция с фотографиями первого русского чемпиона мира по борьбе Сергея Елисеева, силового жонглёра Ивана Заикина и силача Петра Крылова.

К гостиной примыкала небольшая комната, на её двери прибита табличка: «Таверна». Ниже лист ватмана, с надписью, выполненной красной тушью:

« Расписание:

До 24.00 выпивка в таверне, после чего сладострастное утоление своих желаний. Хозяину будут принадлежать двое по его выбору».

– А если кто не захочет принадлежать вам? – я стукнул пальцем по надписи «Расписание».

– Такого быть не может! – рассмеялся Воздвиженский. Он сложил свои пухлые ручки на груди: – Все приходящие сюда гости любят и уважают друг друга. У меня собирается приличное общество. Эксцессов никогда не бывает.

– Как выясняется не всегда! – я повернулся к Баронессе.

– Алкоголь помутил разум Зенкевича! – махнул рукой Воздвиженский. Он вздохнул: – Поверьте, такое в моём доме в первый раз.

– Пётр Алексеевич, а вам не кажется, что портреты вождей нашего народа не уместны здесь? – я кивнул на стену.

– Почему?! – картинно вскинул брови Баронесса. Он улыбнулся: – Присутствие в этом доме вождей мирового пролетариата служит доказательством моей искренней любви к ним. Ведь большевики провозглашают полное равноправие. Следовательно, любовь мужчины с мужчиной, женщины с женщиной, должна быть приравнена к любви между мужчиной и женщиной.

– Статья 154 Уголовного кодекса РСФСР противоречит вашим убеждениям, – спор стал забавлять меня.

– Это родимые пятна царизма, – махнул рукой Воздвиженский. – В Российской империи за нашу любовь тоже было уголовное наказание.

– Пётр Алексеевич вы член ВКП (б)? – пришлось сменить тему, иначе наш разговор затянется до утра.

– Сочувствующий.

– Наличие фотографии бывшей императрицы наводит меня на мысль, что вы тайный монархист, – мне была интересна реакция Воздвиженского на острые вопросы.

– Ни в коей мере! – улыбнулся Баронесса. – Решил разбавить мужское общество, вывешенное у меня, хотя бы одним женским портретом.

– Всё же меня как сотрудника ОГПУ это наводит на некоторые размышления.

– А вы не думайте! – рассмеялся Воздвиженский. Он игриво повёл плечами: – Чем-чем, а контрреволюцией в этой квартире не пахнет!

– Хорошо коли так, – кивнул я. Указал рукой на Журавлёва: – Александр Николаевич хотел вас вновь допросить по прошлому инциденту.

– Если мне не изменяет память, вчера именно вы меня допрашивали, – Воздвиженский подошёл к Журавлёву. – Вы же помните, что я говорил? Напишите всё это, а я подпишу.

Александр Николаевич разместился на диванчике.

– Я сварю кофе, – Баронесса отправился на кухню.

Журавлёв за полчаса по памяти восстановил протокол допроса, Воздвиженский его подписал. Потом мы втроём пили кофе.

– Наша беда в том, что люди общаясь на одном языке, не могут договориться, – Баронесса настроился на философский лад. Он вздохнул: – Ах, если бы мы всегда понимали и уступали друг другу! Сколько бед можно было бы избежать. Вчера Зенкевич и Гуровский не хотели уступить друг другу, тогда один схватился за револьвер. В 1918 году студент Кенингс пошёл к председателю Петроградского ЧК Моисею Соломоновичу Борецкому, которого все звали товарищ Урицкий. Студент просил за своего любимого, юнкера артиллерийского училища Парельцвейгера. Они любили друг друга. Борецкий, то есть Урицкий тоже был из наших. Ему ли не знать, что такое настоящая мужская дружба! Именно по этой причине Кенингсер и пошёл к Урицкому. Тот обещал помочь, а когда через четыре дня Кенингсер позвонил ему, сообщил, что юнкер Перельгцвейгер расстрелян. За это Кенингсер убил Урицкого, а после был расстрелян сам. Никакой контрреволюции там не было, а единственно несчастная любовь. Однако, люди, которые собирается у меня, друг друга понимают. Мой дом посещали Сергей Эйзенштейн и дипломат Рюрик Ивнев, поэты Иван Клюев и Сергей Есенин. Правда, всё это было до революции. Но сейчас люди из органов тоже захаживают ко мне. Вот недавно был Голощёкин Филипп Иванович.

– Что-то не припомню такого, – почесал я лоб.

До поздней ночи мы с Журавлёвым опрашивали гостей гулявших в Рождество у Баронессы. В полночь, Жуков привёз меня домой.

– Завтра, точнее сегодня вечером, по-тихому возьмёшь Зенкевича и привезёшь его в МУР, – я открыл дверь автомобиля.

– Всё сделаю аккуратно, – пообещал Журавлёв.

***

9 января 1931 года.

На конспиративной квартире у меня состоялась встреча с Ольгой Зайончковской. Она сообщила, что двоюродный брат её мужа Кукарин Иван Васильевич, служивший в Штабе РККА2, на Рождество собрал на квартире компанию друзей и сослуживцев. Присутствовали Витовт Путна, военный атташе в Германии, командующий Московским военным округом Август Корк, руководитель кафедры оперативного искусства Военной академии РККА Владимир Готовский и его младший брат Александр, преподаватель Военно-инженерной академии. В пьяном виде, военные выражали неудовольствие курсом, который выбрал для страны Иосиф Сталин. Они говорили о необходимости его отстранения от власти. Август Корк высказал идею, что Михаил Тухачевский смог бы стать во главе государства. Но Владимир Готовский заявил:

– Этот выскочка, возомнивший себя красным Бонапартом, не способен командовать даже дивизией, не говоря уж об управлении страной.

По поводу того, есть ли талант руководителя у Михаила Тухачевского, разгорелся горячий спор. Во время разговора речь о конкретных шагах по устранению Сталина не шла.

«Информация потекла, – я положил сообщение Зайончковской в карман гимнастёрки. Следовало передать его Товстухе: – Если как уверяет Зайончковская, заговор всё же существует, мы выйдем на круг его руководителей. Однако нужны ещё агенты. Где их взять?!»

Мои размышления прервал телефон.

– Всё сделал в наилучшем виде, Зенкевич у меня, – звонил Журавлёв.

Зенкевич сидел в кабинете Журавлева. Я попросил Александра Николаевича оставить нас вдвоём.

– Не понимаю причину моего ареста. Настойчиво требую дать мне возможность позвонить моему начальнику товарищу Енукидзе! Надеюсь вам не нужно объяснять, какой пост он занимает?! Подумайте, какие у вас будут неприятности, – спесиво заявил Зенкевич.

– Вы задержаны за хранение огнестрельного оружия, – похлопал я ладонью по папке. В ней Журавлёв предусмотрительно оставил протоколы допросов гостей Баронессы.