Евгений Гиренок – Время одуванчиков. Рукопись из генизы (страница 8)

В комнате много книг, но почему-то Степанов представлял, что у писателя должно быть больше.  Даже у него самого библиотека раза в три внушительнее. На окне стояла печатная машинка, электрическая, когда-то дорогая, но сейчас уже выглядевшая как из прошлого века. Степанов подошел поближе и рассмотрел – клавиши были покрыты слоем пыли, видно, что машинкой давно не пользовались.

Небольшой письменный стол стоял у стены так, чтобы свет из окна падал слева. На нем лежали тоненькие стопки листов, по всей вероятности какие-то черновики – некоторые были исписаны полностью размашистым, но неразборчивым почерком, а другие только исчерканы какими-то отдельными словами и фразами, как будто заметками для памяти. Степанов повыдвигал ящики стола, но не нашел в них ничего интересного – ручки, карандаши, общие тетради, несколько тонких картонных папок.

Что-то не складывалось. Степанов, конечно, отдавал себе отчет, что может находиться под воздействием стереотипов, но все же для писателя, и тем более историка, обстановка выглядела слишком невыразительно. Не каждый писатель может иметь компьютер, все-таки вещь дорогая, но уж печатной машинкой-то должен пользоваться. Не от руки же он рукопись писал.

В комнату вошел Некрасов, и Степанов спросил:

– Слушай, капитан, а где его ключи от квартиры?

Тот озадаченно оглянулся:

– Да кто его знает. Может в прихожей? А ты почему спросил, какие у тебя идеи появились?

Степанов усмехнулся:

– Идея – взглянуть на них. А там видно будет.

Ключи нашлись быстро, они действительно висели в прихожей на гвоздике, один, маленький, от английского замка, и длинный, с двумя бородками, от сувальдного. Ключи соответствовали замкам входной двери, и Степанов слегка разочаровано вздохнул. Некрасов вопросительно взглянул на него:

– Ты бы хоть объяснил, чего ожидал увидеть.

– Ты знаешь, у меня ощущение, что у него рабочее место писателя где-то еще, только не здесь. И хотел посмотреть, не будет ли там других ключей. Кстати, нашли его записную книжку? Есть там интересные контакты?

Некрасов развел руками:

– Не было записной книжки. Понимаю, что это нонсенс, но факт остается фактом. Может, убийца ее прихватил?

– Ладно, разберемся. Держи меня в курсе, я тоже буду позванивать, если что.

Степанов попрощался с оперативниками и спустился вниз, на улицу, с удовольствием вдохнув теплый осенний воздух. Он поискал глазами Джема и обнаружил его сидящим на деревянной лавочке возле детской площадки в середине двора. Джем вальяжно расположился с сигаретой и довольно грелся на солнышке. Степанов позвал его:

– Все, Джем, поехали отсюда.

Джем посмотрел в его сторону, прикрывшись ладонью от солнца в глаза, и точным щелчком отправил окурок в урну. Потом поднялся и потянулся с таким удовольствием, что Степанов издалека услышал хруст суставов.

– Степанов, ты меня отпускаешь? А то я пожрал бы с удовольствием. А потом спать бы залег.

– Успеешь. Давай покатаемся на твоем чудо-автомобиле. Сначала на Лубянку заскочим ненадолго, подождешь меня, я с шефом переговорю, а потом уж пообедаем. Как тебе такой план?

Джем проворчал:

– Как будто у меня выбор есть. Ладно, поехали. Дорогу покажешь? А то я тут не очень ориентируюсь…

Степанов засмеялся:

– Да я сам ведь не местный. Но как-нибудь разберемся.

Они сели в машину. Степанов изумленно осмотрел салон и восхищенно присвистнул:

– Вот это тачанку ты себе приобрел!

Джем польщенно улыбнулся:

– Ну так, работаем же. Кстати, нашел тебя этот мужик-то?

Степанов с недоумением переспросил:

– В смысле? Какой мужик?

– Да пузатый такой, с черной сумкой. Прикурить у меня спросил, буквально несколько минут назад.

Степанов все равно не понимал:

– А я-то причем?

Джем пожал плечами:

– Да, собственно, может и ни при чем. Я просто сказал ему, что там менты в квартире работают, он сказал, что поднимется к вам. Я думал, ты его встретил.

Степанов насторожился и серьезно потребовал:

– Давай подробно все рассказывай.

Джем в сердцах выругался:

– Вот блин! Развел он меня, что ли? Как лоха прямо. Попросил прикурить. Я дал. Он спросил, чего это ментовские машины стоят у подъезда. Я сказал, что там завалили мужика на четвертом этаже. Он чего-то погнал сразу, ну, в смысле, испугался или типа того. Занервничал. Сигарету в три затяжки высосал. Потом сказал, что пойдет поднимется. Я так и подумал, что у него там интерес какой-то, может, это знакомый его. Он пошел в сторону подъезда, а там я его из виду потерял – солнце-то прямо в глаза лупит.

Степанов открыл дверь:

– Планы меняются. Пойдем, операм дашь описание мужика.

Джем хмыкнул:

– Знал бы, что из-за него обед переносится, сам бы его скрутил. Ладно, как говорится, прости, бродяга, фраер маху дал. Пошли к твоим операм.

11. Янка

С отцом Хризостомом они как-то сразу подружились, когда Янка приехала в Рим. Иван Иванович привел ее к нему в этот маленький кабинет и коротко пояснил:

– Брат, это Иоанна, дочь Лонгина. Учи ее.

Старый грек улыбнулся и подвинул на столе вазочку со сладостями:

– Привет, Иоанна.  Хочешь рахат-лукум?

Иван Иванович легонько подтолкнул ее:

– Не стесняйся. Отец Хризостом несколько лет прожил на Афоне и оттуда привез этот обычай – встречать гостей сладостями.

Янка засмеялась:

– Я и не думала стесняться, – и тут же взяла кусочек.

За два года этот кабинет стал для нее вторым домом, столько времени она проводила здесь. Отец Хризостом читал студентам лекции по истории Восточной Церкви – и в двух шагах от Ватикана, сердца Западной Церкви, это воспринималось особенным образом. Но Янка уже давно поняла, что глубина реальности простирается дальше видимых форм. И отец Хризостом просто брал ее за руку и вел в эту глубину, ненавязчиво приоткрывая слой за слоем.

Сейчас, сидя в кресле с чашкой кофе в руках, она с удовольствием вслушивалась в журчание итальянской речи – хотя отец Хризостом легко говорил по-русски, они давно договорились общаться на итальянском, чтобы Янка развивала свой навык. Старый профессор владел восемью языками, часто переходя на иврит, когда цитировал тексты Священного Писания, и Янка всегда поражалась его способностям.

– Так вот. Жан из Булони, – отец Хризостом хитро прищурил левый глаз. – С этими древними мастерами никогда не ясно все до конца. У него колоссальное наследие, так что порой удивляешься, как человек успел создать столько шедевров. Кстати, у вас в России тоже есть его работа – в Павловске, перед дворцом императора Павла, скульптурная миниатюра Меркурий. Но я про Самсона хочу рассказать, она в Лондоне находится. Самсон, убивающий филистимлянина челюстью осла.

Янка отпила кофе:

– Странно, что вообще был выбран такой сюжет.

Отец Хризостом довольно ткнул в воздух указательным пальцем, как будто поставив невидимый восклицательный знак.

– Вот! Ты же знаешь Книгу Судей? У иудеев она называется Сефер Шофтим. Самсон, или, точнее, Шимшон – один из судей Израиля. Конечно, он больше известен сейчас, как герой мелодраматической истории – все слышали про Самсона и Далилу, или Делайлу, если на западный манер. Коварная Делайла и простодушный влюбленный. Она выведала у Шимшона секрет его сверхъестественной силы и предала. Сила его была в волосах, она отрезала волосы, Шимшона схватили и ослепили, а после держали в плену. Но враги упустили из виду, что волосы отросли, и сила снова вернулась – и Шимшон вступил в свой последний бой, убил много врагов, а сам погиб.

– Ну да, я читала, – подтвердила Янка. – Во всем этом есть духовный смысл. Самсон с детства был назореем, посвященным Богу, и именно Бог дал ему сверхспособности – нечеловеческую силу. А когда он увлекся этой девушкой из филистимлян, то потерял концентрацию на своем предназначении, и, соответственно, оказался в ловушке.

Профессор понимающе кивнул и поудобнее устроился в кресле.

– Да, я знаю, вас так учат. Но тут смыслов гораздо больше, и каждый видит что-то свое. Вот, к примеру, филистимляне. Плиштим на арамейском. От этого произошло название Плейшет, Палестина. Долгое время плиштим являлись постоянными соседями израильтян. И вот Шимшон вошел в историю, как человек убивавший их тысячами. Как раз вот челюстью осла в данном случае. Почему?

Янка заинтересовано приподняла брови:

– Да, мне самой это не очень понятно. Вроде бы обычный бытовой конфликт вылился в такую резню. Конечно, дикие нравы и все такое, но, во-первых, Самсона изначально отговаривали жениться на иностранке, а, во-вторых, его реакция не очень-то адекватная. Он сам рассказал жене ответ на свою загадку и проиграл спор, а потом пошел и убил в Ашкелоне тридцать человек, чтобы рассчитаться за проигрыш. А потом вообще тысячу убил.

Старый профессор уже не улыбался, а был совершенно серьезен: