Евгений Гиренок – Время одуванчиков. Рукопись из генизы (страница 13)

– Вот об этом ничего неизвестно. Но он читал лекции об учении Коперника по всей Европе и интерпретировал его таким образом, что оно стало всего лишь частью магии герметизма. Он рассматривал вселенную так же, как это делали маги, и мечтал найти возможность управлять невидимыми силами. Он был убежден, что ключ к этим силам находится у Трисмегиста.

Янка задумчиво сказала:

– Наверное, это действительно трагедия, когда человек забывает про Христа, но мечтает прорваться к божественным энергиям.

Иван Иванович скептически усмехнулся:

– Ну, про Христа он не забыл. Просто считал Его магом, а чудеса мнимыми. И у него была целая теория на этот счет, отвергающая все, что мы считаем истинным в нашей вере. В общем-то, это все и легло в основу приговора. Причем разбирательство продолжалось семь лет, и ему не раз предоставлялась возможность отказаться от своих умозаключений. Но он посчитал их истиной в последней инстанции, за которую можно и умереть.

Янка согласилась:

– Так часто бывает. Почему-то люди не пытаются критически осмысливать свои убеждения. Иначе они понимали бы, что это всего лишь тени реальности, созданной Богом.

– Именно так. А что касается Беллармина, то для своего времени он был действительно выдающимся человеком. Он богослов и духовный писатель, поэт и проповедник. Я думаю, у тебя еще будет возможность изучить поближе его личность. По-моему, у вас даже в программе по истории Церкви будет материал. Впрочем, и про Бруно тоже. Так что ты сможешь сделать свои собственные выводы об этих людях…

А на другой день они снова гуляли по улицам и площадям и добрались до Кампо деи Фиоре, площади Цветов. И Иван Иванович, улыбаясь, показал на потемневший от времени бронзовый памятник в центре.

– Видишь, Ноланца тоже помнят. Никто не забыт… Кстати, автор памятника, скульптор Эттори Феррари, был Великим мастером масонской ложи Великий восток Италии Древнего и принятого шотландского устава. Так что идеи Бруно вполне себе живы и даже развиваются.

После церкви Янка забежала в лавку – дома почти закончился кофе и сахар, надо было пополнить запасы. Она не удержалась и купила еще пару шоколадок, хотя обычно старалась как-то не очень налегать на сладкое. Продавец, видя ее колебания, широко улыбнулся и махнул рукой.

– На вашем месте, синьорина, я бы даже не беспокоился…

Улица, где она жила, находилась чуть в стороне от туристических маршрутов, и здесь было уже совсем темно. В нескольких окнах горел свет, да пара тусклых фонарей освещала узкий тупик между домами. Но Янка знала здесь каждую трещину на асфальте, и вполне свободно ориентировалась даже в темноте. Она уже переложила пакет в левую руку и взялась за дверную ручку, как даже не то чтобы увидела, а буквально почувствовала сзади какое-то движение. Янка дернулась, чтобы обернуться, но вдруг раздался сильный треск электрошокера, и шею пронзила резкая боль. Янка вскрикнула и потеряла сознание.

16. Низвицкий

Ему ужасно не хотелось открывать глаза. Приятная легкость во всем теле и полное отсутствие боли в голове создавали теплое состояние покоя, которое Низвицкий боялся потерять. Койка с тощим больничным матрасом казалась ему сейчас самым надежным убежищем, перед которым отступил ворох проблем, больше похожий на ощетинившегося ежа.

Сегодня Низвицкий долго лежал под капельницей, ему делали кардиограмму и томографию, и уже в конце дня перевели в небольшую двухместную палату, где он просто провалился в глубокий сон. Сосед, сухонький старичок с белой эспаньолкой, пытался разбудить его на ужин, но Низвицкий только отмахнулся и спал дальше.

Но когда за окном день сменился синими сумерками, Низвицкий почувствовал, что спасительный сон отступает. Он пытался цепляться за его обрывки, надеясь еще поспать, но мозг уже включился в реальность, и, тяжело вздохнув, Низвицкий окончательно проснулся и открыл глаза.

Взгляд уперся в белую стену, выкрашенную масляной краской, на которую падал свет из коридора сквозь квадратное окно над дверью. И Низвицкий почему-то подумал, что это хороший символ для всей его ситуации – стена, тупик, дальше идти некуда. Но в то же время, присутствует маленький положительный момент, что эта стена не мрачная кирпичная, возле которой может прозвучать только выстрел в затылок, а, стало быть, есть надежда на избавление.

Низвицкий заворочался на своей койке, тут же сильно заскрипевшей панцирной сеткой. Сосед с любопытством приподнял голову с подушки и вгляделся в его лицо.

– Ну что, бедолага, отлежался?

Низвицкий пошевелил шершавым языком и попросил:

– Водички бы попить…

Старичок, откинув одеяло, бойко вскочил в тапочки на полу и зашаркал к умывальнику в углу палаты. Набрав из-под крана стакан холодной воды, он подал его Низвицкому.

– На, пей… Тебя как зовут?

Низвицкий сделал большой глоток и, благодарно растянув губы в подобие улыбки, ответил:

– Игорь.

Старичок важно представился:

– А я Афанасий Петрович. Хотя все для краткости зовут меня просто Петрович. Ты сам-то москвич?

Низвицкий допил воду и отдал ему стакан:

– Да. С Пресни.

Афанасий Петрович довольно кивнул:

– Вот и славно. А я из Хамовников.

У них завязался самый обычный разговор, когда незнакомые люди с помощью несложных вопросов пытаются встроить собеседника в свою систему координат. Возраст, семейное положение, работа… Но минут через пятнадцать-двадцать Афанасий Петрович слегка выдохся, интерес поугас, паузы стали длиннее, а потом он вообще заявил:

– Все, Игорек, я спать. Завтра будет день, еще наговоримся.

Низвицкий был даже благодарен, что собеседник оставил его в покое – ему хотелось обдумать, как быть дальше. Он поймал себя на мысли, что боится звонить домой. С одной стороны, конечно, надо было бы сообщить Рае, что у него все в порядке, а с другой – здравый смысл ему подсказывал, что сейчас лучше вообще никому не говорить, где он находится – меньше будет неприятных новостей.

Но был один очень важный момент, который не отпускал Низвицкого, и, несмотря на все умственные усилия, решения не находилось. Завтра до двенадцати часов ему обязательно нужно быть в камере хранения на Ленинградском вокзале и перезапустить автоматическую ячейку – она оплачена на трое суток, которые заканчивались. Просить Раю о помощи он даже не думал – Низвицкий не сомневался, что за ней следят. А друзей, к кому он мог бы обратиться с такой просьбой, у него не было.

Он даже злился на Хрусталева, хотя понимал, что сейчас это бессмысленно. Именно Лешка выдвинул эту идею с камерой хранения, насмотрелся детективов. Низвицкий пытался ему возражать:

– Давай я лучше на дачу отвезу «дипломат», там безопасно.

Хрусталев хмыкнул:

– Ну да, безопасно. Не считая того, что в любой момент бомжи могут залезть. Сам же рассказывал, как у твоего соседа даже варенье прошлогоднее выгребли. И засолку.

– Так это был не сезон. На дачах никого не было. А сейчас еще народ вокруг.

Хрусталев помотал головой:

– Нет, все равно не надо. Сейчас ночью уже прохладно, влажно. Перепады температур. Это все не очень хорошо для манускриптов. А в камере хранения лучше, чем в квартире – тепло, сухо, безопасно. Так что давай, не рассуждай, а двигай на вокзал. Как говорится, подальше положишь, поближе возьмешь.

Низвицкий обдумывал самые разные варианты, как завтра попасть на вокзал, вплоть до побега из больницы. Но в то же время понимал всю их невыполнимость – он даже не знал, где его сумка, верхняя одежда и документы, все забрали в приемном покое. Оставался маленький шанс, что завтра на утреннем обходе лечащий врач посчитает, что Низвицкому можно и дома лежать, и выпишет его. Это был бы идеальный вариант, но сейчас он казался не менее фантастическим, чем другие.

Свет в коридоре погас, и в палате сразу стало темно. Размеренное дыхание Афанасия Петровича нарушало окружающую тишину, но Низвицкого это не раздражало, а, наоборот, создавало ощущение какой-то защищенности. Если бы не «дипломат» в камере хранения, он постарался бы задержаться в больнице как можно дольше, пока ситуация не разрешится сама собой. Но осознание того, что где-то лежит чемоданчик стоимостью больше сотни тысяч долларов, заставляло его беспокойно вертеться с боку на бок.

Он опять вспомнил Хрусталева, тот самый первый разговор. Хрусталев буквально сверлил его взглядом и настойчиво убеждал:

– Игорь, уверяю тебя, это совершенно рабочая схема. От тебя надо только твое умение. Ты же можешь добавить пару черточек в манускрипт, я не сомневаюсь – ты и не такие вещи реставрировал.

Низвицкий возражал:

– Леша, да это бессмысленно, любая экспертиза обнаружит новодел. Состав краски, способ нанесения – где ты найдешь аутентичные кисти? А краски?

Хрусталев только махнул рукой.

– Да какая экспертиза? Кто ее будет делать? Мне надо, чтобы у меня количество сошлось, и по датам все билось. Я просто поменяю документы. Думаешь, кто-то будет вникать в эти еврейские тексты? Там ведь сам Фиркович не разобрался бы, кто на ком стоял. А зато у нас будет несколько превосходных экземпляров, и мы с тобой наконец-то разбогатеем. Тебе не надоело еще в своей хрущевке ютиться? Может, пора подумать о чем-то другом?

– Погоди, Леша. Там все равно оборудование нужно кое-какое. Да и место, не дома же этим заниматься.

Хрусталев обрадованно хлопнул его по плечу: