Евгений Гиренок – Время одуванчиков. Рукопись из генизы (страница 12)

– А ничего не говорят. Нет следов, нет отпечатков. Профессионально все отработано.

– Ясно. Ладно, подождем результатов баллистики. Пуля-то всяко осталась.

Степанов только рукой махнул:

– Выстрел прямо в лоб был. Вряд ли пуля подлежит идентификации. Обычно в таких случаях они в лепешку плющатся. Но не будем опережать события.

Задорожный согласился:

– Хорошо. Давай подытожим. Значит, мы ждем результатов экспертиз, а пока я работаю со своим источником. Ты встречаешь Петрова и взаимодействуешь с милицией. Кстати, что насчет этого парня, Джема?

Степанов пожал плечами.

– Да с ним нормально все, он адекватный, эксцессов не будет. Я за ним пригляжу, у меня переночует. А завтра Петров приедет, там определимся, что делать будем.

Задорожный захлопнул ежедневник:

– Все, расходимся. И без этих историков дел невпроворот.

Степанов вышел из кабинета и пару минут постоял в коридоре, глядя в окно на внутренний дворик. День уже клонился к закату, и густая тень кралась к последнему яркому солнечному пятну на противоположной стене. Привычная суета в здании затихала, тяжелые двери открывались все реже, а в дальнем конце длинного коридора уже появились уборщицы, натирающие мокрыми тряпками старинный паркет.

Степанову нравилось это время – в такие моменты, когда ничто не отвлекало, он почти физически ощущал связь времен, проникаясь тайной энергетикой здания. Он как-то потратил целый свой выходной, детально разбираясь в запутанной истории бывшего доходного дома страхового общества «Россия». И считал себя если не специалистом в этом вопросе, то очень образованным любителем.

Но Иван Иванович в один из своих визитов в Москву быстро вернул его на землю. Во время их прогулки по центру Степанов попытался было блеснуть эрудицией и, показывая на главный фасад, смотрящий на Лубянскую площадь, начал рассказывать про щусевскую реконструкцию сороковых годов. Иван Иванович немного послушал и спросил, улыбаясь:

– А как ты думаешь, с какой целью Щусев использовал мотивы Палаццо делла Канчелерия, Дворца Папской канцелярии?

Степанов ошарашенно посмотрел на него:

– Не понимаю, о чем вы.

Иван Иванович засмеялся:

– Не переживай. Об этом вообще мало кто знает. Палаццо делла Канчелерия в Риме – очень известное здание. Его построили в четырнадцатом веке для кардинала-камерленго, это управляющий финансами и имуществом папы. И, несомненно, Щусев видел этот дворец.

Степанов немного подумал:

– Мне трудно судить. Я-то не видел. Но, допустим, вы правы, и Щусев действительно хотел передать какую-то идею.

– Естественно, хотел. Возьми любое его строение. Да вот хоть, к примеру, храм Сергия Радонежского на Куликовом поле. Ведь это же воплощенная легенда о русской старине, Святой Руси…

Степанов хмыкнул:

– Берсенев, ваш друг, которого в Епифани убили, был уверен, что вся современная история Куликовской битвы – это и есть красивая легенда с ярко выраженным политическим подтекстом.

Иван Иванович многозначительно прищурил глаз:

– А ты думаешь иначе? Несмотря на то, что практически не существует аутентичных артефактов, просто обязанных быть на месте такой грандиозной битвы, как о ней рассказывают?

– Мне трудно судить об этом, я не историк. Тем более, мы о Щусеве вроде начали…

Иван Иванович согласился:

– Да. Вот мавзолей Ленина тоже возьми, например. Здесь идея – вечность власти. Сакральная неотвратимость, довлеющая над человеческим ничтожеством. Там отсылки к усыпальнице персидского царя Кира. На пролетариев такой стиль производит впечатление.

Степанов внимательно рассматривал здание своей конторы, как будто видел его впервые:

– Ну, хорошо, допустим. А что за идея в отсылках к папскому дворцу?

– Саша, это же легко, – улыбнулся Иван Иванович. – Это демонстрация силы и могущества, сравнимого с властью Святейшего папы, которая простирается на весь мир. Понятно, что это архитектурная аллюзия, но тем не менее, Лубянка давно стала мрачным символом России, известным во всем мире.

Степанов поморщился. Для него эта тема всегда была животрепещущей:

– Иван Иванович, ну вы же понимаете, что это были временные перегибы. Да, трагичные, да, бесчеловечные – борьба за власть среди верхушки страны, естественно, отразилась на простых людях. Но это все в прошлом. Вы же видите, как все изменилось.

– Ошибаешься, Саша, – покачал головой Иван Иванович. – Прошлое часто возвращается. Причем в гораздо более уродливом виде…

В кармане зажужжал виброзвонок мобильника. Степанов достал его и, нажав кнопку, сказал:

– Алло. Говорите.

Звонил Джем, и, судя по голосу, он был чем-то взволнован.

– Степанов, ты там скоро? А то мне тут «стрелку» забили, я посоветоваться хотел.

– В смысле? Какую? Кто?

Джем не стал объяснять:

– Короче, чего мы будем деньги тратить зазря? Иди сюда, я тебе сейчас все расскажу.

Разговор прервался. Степанов глубоко вздохнул и пошел на выход.

15. Янка

Уже начинало темнеть, когда Янка вышла на Пьяцца делла Пилотта, площадь перед зданием Университета. Днем плотно забитая машинами, сейчас площадь была почти пуста, лишь стайки туристов хаотично двигались в разные стороны, ослепляя сумерки вспышками фотоаппаратов. Янка и сама очень любила гулять по городу, поэтому вполне разделяла восторженный интерес людей буквально к каждой мелочи.

До маленькой квартирки в тупичке дель Беато Анджелико, где она жила, неспешным шагом идти минут десять, и Янка часто выбирала кружной путь, чтобы увидеть что-то новое для себя. Эти древние районы Рима – Треви, Пинья, Колонна – она воспринимала как концентрацию истории, где за каждым камнем тянется шлейф из человеческих судеб, и ей всегда было интересно погружаться в эту таинственную атмосферу.

Она решила по дороге ненадолго зайти в базилику Сант-Иньяцио, построенную в честь святого Игнатия Лойолы. Месса уже закончилась, но Янка знала, что церковь закрывается в половине двенадцатого ночи, поэтому не особо спешила. Оттуда до дома буквально три минуты, поэтому Янка частенько заходила в храм. Она любила просто посидеть на длинной деревянной скамье в гулком пустом нефе и послушать органную музыку.

Когда она только приехала в Рим, Иван Иванович две недели водил ее по узким улочкам центра, и его рассказы сливались в один бесконечный роман, где главными героями были с детства известные ей персонажи. Иван Иванович и привел ее в базилику святого Игнатия. На нее произвела ошеломляющее впечатление масштабная фреска на потолке, посвященная небесной славе основателя Ордена иезуитов. И поразил нарисованный купол с вознесением святого Игнатия – Янка буквально застыла, запрокинув голову и рассматривая детали. Иван Иванович тронул ее за локоть.

– Вот, кстати, Иоанна, обрати внимание. Здесь похоронен святой Роберт Франциск Беллармин. Один из тридцати трех учителей Католической Церкви.

Янка удивленно посмотрела на него:

– Секундочку… Тот самый Беллармин, Великий инквизитор, который приговорил к сожжению Джордано Бруно?

– Да, это он, – согласился Иван Иванович. – Хотя, конечно, приговор выносила коллегия, Беллармин был всего лишь одним из десяти. Но его слово значило многое.

Янка с некоторым вызовом повернула голову и посмотрела в улыбающиеся глаза Ивана Ивановича.

– А вам не кажется, что это было очень жестоко и нечестно так обойтись с ученым?

– Так ведь его не как ученого сожгли. А как оккультиста и последователя Гермеса Трисмегиста. Да и ученым он был относительным, если честно. Все же значительная часть его сочинений была на тему магии.

Янка недоверчиво протянула:

– Даа? Я не знала, конечно. Но я не углублялась…

Иван Иванович легонько подтолкнул ее к скамейке. Они уселись рядышком и продолжили вполголоса:

– Ну и напрасно… Джордано, или как его звали, Ноланец, потому что он родом из города Нола, с молодости проявлял самый живой интерес к трактатам Гермеса. Ты же знаешь, что он был монахом и католическим священником?

– Да, это мне известно.

– Но как священник он себя ничем не проявил. Зато проникся идеями Коперника и на их основе вывел собственную теорию мироздания, в которой очень причудливо переплелись наука и мистика. Он даже проповедовал необходимость возврата к магической религии Египта. Как раз о ней подробно написал Гермес Трисмегист в своем трактате.

Янка грустно улыбнулась:

– А жезл Гермеса закопал мой отец…

Иван Иванович молча кивнул. Янка спросила:

– Бруно тоже искал могущества через жезлы?

Иван Иванович пожал плечами.