Евгений Гарцевич – Отдел скрытых дел (страница 8)

Не успел даже крякнуть, как какая-то невидимая сила вздёрнула меня и, разбрасывая папки, потащила меня по столу, разогнала и метнула в шкаф. Я спиной разбил стеклянные двери, переломался сам об острые грани полок, но и их выбил, а потом рухнул на рассыпавшиеся папки, показавшиеся чем-то мягким и нежным.

Судорожно попытался схватить хоть кусочек воздуха, но в следующее мгновение невидимая рука снова схватила меня за шкирку и толкнула в угол комнаты. И обрубило такой же невидимой подножкой, чтобы я свалился ровно в кучу своей старой одежды.

— Отдай, — просипел псих таким слабым и тихим голосом, словно это ему больно и это он устал летать и ломать мебель своим телом.

Я всё-таки сделал вдох. И захрипел, пытаясь сдержать кашель. Казалось, что если дёрнуться, то все кости в теле рассыпятся в труху, и собрать я их уже никогда не смогу. Парацетамол не помог — голова раскалывалась, спину саднило от прилипшего к порезам халата, а рёбра грозили вылезти наружу при каждом вдохе.

Чёрт! Ребро! Ему нужно то клятое ребро...

Впившись мутным взглядом в разбросанную одежду, я заметил нужный пакет. Дёрнул его и, не глядя, отбросил в сторону психа. Услышал хрип, похожий на похотливо-радостный стон, и шуршание полиэтилена. Понял, что хоть какое-то мгновение у меня есть, и рванул в сторону дивана.

Тут же весь мой рывок и оборвался. Я даже на руках подняться не смог, лишь заскрипел сквозь зубы и ударился грудью об пол. Что-то хрустнуло, но я хотя бы смог толкнуть себя и перекатиться к столу. А потом, цепляясь за разбитое оборудование, как скалолаз за выступы, пополз за дробовиком.

Чем бы оно там ни фонило, сейчас для меня это был единственный чуть ли не в ангельском ореоле свет в конце туннеля. Мысль, что это путь к спасению, вытеснила даже боль. Тридцать сантиметров, сорок сантиметров, пятнадцать сантиметров... Пять сантиметров... Снова тридцать сантиметров...

В висках стучало, перед глазами был только образ двустволки. Уже только руку протяни и вот-вот схватишься. Но каждый раз, когда я так думал, ружьё издевательски оказывалось ещё дальше. Я понимал, что псих про меня не забыл, что, получив свою игрушку, следующей игрушкой стану я.

Ещё гребок по полу. Наконец-то проснулись морально-волевые, и я ухватился за ножку дивана, подтянул себя и, превозмогая боль в груди, кинул к дробовику руку. Схватил, подтянул к себе, и в этот момент вместе с холодом на затылке, в шею вцепилась невидимая рука.

Меня встряхнуло и крутануло в сторону психа. Я с каким-то животным упорством вцепился в ружьё, чуть не выломав себе пальцы, но так и не выпустил его из руки. Выстрелил, не целясь, воспользовавшись энергией кручения.

Почти одновременно с грохотом по ушам ударил вопль боли. Дикий и совершенно нечеловеческий, будто зверь рвёт себе лапу, выбираясь из капкана. Невидимая рука исчезла, и я мешком свалился на пол. Вытаращил глаза, будто хотел разогнать чёрную пелену в голове и перед глазами.

В паре метров передо мной возвышалась худая фигура. Он кривил морду, пытаясь справиться с болью, и смотрел то на свою простреленную над локтем руку, то на меня. И в обоих случаях в его глазах читалось искреннее непонимание. Заряд дроби довольно кучно ушёл в стену, зацепив руку психа по дороге.

Локтя не было, предплечье с кистью болтались на каких-то кожных соплях. С двух сторон торчали обуглившиеся кости, а спёкшаяся кровь прикрывала рваные куски мяса. При этом ребро из скрюченных пальцев псих так и не выпустил.

Псих побледнел, на тощей шее вздулись вены, словно от великого перенапряжения. Но зато алые края раны перестали расширяться и начали затухать. Но зарастить то, что уже выгорело, он не смог. Снова зарычал и перевёл взгляд на меня.

Настолько красноречиво посмотрел, что в его чёрных зрачках я в мельчайших подробностях увидел очередного шутника-следователя, который говорит моим коллегам: вскрывать-то уже нечего, тут собрать бы...

Псих прыгнул на меня с такой скоростью, что его раненая рука не выдержала и оторвалась. Я выстрелил за мгновение, как существо костлявой грудью выломало дробовик из моих пальцев. По ушам ударил выстрел, а в нос пробкой забилась вонь поджаренной тухлятины. Острая боль в сломанном пальце показалась тем самым последним гвоздём, который забили в мой гроб. Навалилась такая желанная и спасительная темнота, будто бы разлившаяся по всем нервным окончаниям.

Но отключиться я не успел.

Левый бок пронзила новая боль. До которой всё, что я знал о боли, можно было считать детским лепетом. Псих вонзил в меня когти здоровой руки. Одним ударом пробил лёгкое, углубившись почти до костяшек. И стал шебуршить и давить дальше, словно хотел добраться до сердца. Почему-то из раны не потекла кровь. Выступившие редкие капли срывались с кожи и, поднимаясь в воздух, втягивались прямо в рану психа.

Теперь уже я непонимающе смотрел то на свою грудь, то на дыру в психе. Вцепился в его руку, попытавшись вырвать её из себя. Но пальцы лишь бессильно соскользнули, будто я пытался ухватить не человека, а мерзкого, ледяного слизня. Точнее, труп ледяного слизня, который в отличие от меня сейчас будто оживал.

Мне катастрофически не хватало воздуха. Каждый вдох получался хриплым и рваным, а псих, наоборот, будто успокоился. С пробоиной размером с блюдце что-то творилось. Обуглившиеся края покрылись корочкой, которая тут же начала отваливаться и открывать участки розовой, свежей кожи. Его рана зарастала, а вот мои — и я вернул взгляд на четыре колотых раны

Я понял, что не чувствую их. Не чувствую грудь вообще, а вместе с этим и нет никакой боли. Либо я тоже уже свихнулся, либо мне ввели какую-то сверхсильную анестезию. Только в голове ещё держался дурман, но даже через него проскочила мысль, как прошлые жертвы выдержали столько пыток, оставаясь живыми.

От этих мыслей стало смешно. Какая теперь разница, что я нашёл объяснение этому факту. Коллегам его не передашь. Да и меня, похоже, не распотрошат, а выжмут досуха. Высосут всю кровь, все жизненные силы, используя в роли донора для восстановления. Или регенерации, хотя этот термин пока с трудом усваивался в голове.

Так не бывает!

Но мутная картинка перед глазами говорила об обратном. Боль так и не пришла, но навалилась слабость, снова потянув меня в спасительную темноту...

— Они за всё ответят... — скрипучий шёпот психа на секунду вернул меня к свету. — Им меня не сломить... Они пожалеют... Вы все пожалеете... Вы не меня спрятали, вы себя пытались спрятать... Месть свершится...

Псих, как заведённый, начал твердить про месть. И на каждом повторении его голос звучал бодрее. С его лица отступила бледность, а рот растянулся в жутком подобии мечтательной улыбки. Настолько противной и бесячей, что я будто проснулся. Бежать уже некуда, значит, опять остаётся драться. Бесполезный дробовик с треснувшим цевьём валялся на полу. Рядом с ним — оторванная рука, так и не выпустившая ребро из пальцев.

— Демид... — прошептал я, вспомнив, как его назвала девушка.

Прошептал едва слышно, но псих дёрнулся, как от удара. Ухмылка сменилась на гневную гримасу, и он резко, почти с размахом, протолкнул когти ещё глубже в мой бок. Удар получился таким сильным, что я завалился на пол.

— Не смей, — прошипел он мне прямо в лицо, поднимая меня обратно, — произносить моё имя...

Мне очень захотелось ответить. Ляпнуть что-нибудь в духе, что нельзя быть таким обидчивым. Или просто повторить его имя, но добавить, что он долбаный псих. Или вообще плод моего воображения. Ещё больше разозлить, напомнив ему про годы в тюрьме и уже двух убитых «кукол». Но зачем?

Да и сил не было.

Сил с трудом хватило, чтобы нащупать ребро. Поднять его и воткнуть Демиду в глаз. Почувствовать, как острый край протыкает зрачок и погружается во что-то плотное и упругое, как резина. Псих захрипел и дёрнулся, стараясь уйти от удара, но не смог вырвать вторую руку. Только вернул мне боль, отключив анестезию. Меня словно током прошило от болевого шока. Темнота, которую уже дважды что-то прогоняло, наконец, осмелела и набросилась на меня с удвоенной силой. Я только и успел, что на последнем импульсе силы забить ребро глубже, прокрутить его и сломать.

Всё!

Тьма, наконец, меня забрала...

— Да вашу же мать — простонал я, понимая, что как забрала, так и отдаёт обратно.

Сквозь закрытые глаза начал пробиваться яркий свет, идущий сразу из нескольких источников. Открыть я смог только один глаз и увидел, что свет исходит от ребра. Точнее, от начертанных на нём символах. Руны светились, раскаляясь словно металл в горне. Стали красными, а потом белыми — я разжал пальцы, но обломок остался на ладони, как приклеенный.

Второй обломок, торчащий из головы Демида, тоже пылал. С самим Демидом тоже происходила какая-то беда. Он, я очень на это надеялся, всё-таки был мёртв. Обожжённая рана на груди уменьшилась, но до конца не затянулась, а из выбитого глаза вытекла густая, чёрная кровь. Он и так был худым, но сейчас больше стал напоминать мумию. И если это всё не мои галлюцинации, то он тоже светился.

Я снова посмотрел на руку, на белый осколок кости. Что-то произошло, возможно, свечение достигло своего пика, и ребро начало искрить. Белая, отливающая алым, пылинка поднялась над рукой и зависла сантиметрах в десяти. К ней присоединилась вторая, потом третья — я будто на костёр смотрел, от которого отлетают раскалённые частички.