Евгений Габрилович – Приход луны (страница 63)

— Я ничего не могу поделать с собой. Это на всю жизнь!.. Пойдем, я тебя познакомлю. Позавтракаем. Вы друг друга полюбите. Он такой добрый, отзывчивый… Ты уж прости меня. Так получилось…

— Где ты с ним встретилась?

— Там, в Гренобле, — с видимым облегчением объяснила Катя, полагая, что этим закончится объяснение, такое мучительное, даже ужасное для нее. — Он волейболист, там у них были матчи, — все более оживляясь, продолжала она. — Они выиграли, — в утешение Петру добавила она. — Понимаешь, дело было так. Я пошла в кино…

— Замолчи! — рявкнул Петр. — Дрянь! Гадюка!

Лицо его было ужасно, он бросился на нее с кулаками. Катя в страхе отпрянула и скрылась в дверях квартиры.

Дверь хлопнула. Потом снова раскрылась, и возник волейболист — приветливый, добродушный парень. Не испытывая ни малейшей неловкости, он подошел к Петру, дружески взял его руку в свою.

— Ну, чего ты, парень? — благодушно сказал он. — Напугал девчонку. Так нельзя, брат. Ну, ты любил ее, теперь я люблю. Неужто нам с тобой из-за этого ссориться? Мы же мужчины! Пойдем, я тебе про Париж расскажу: нищак городок! Вот Мельбурн — это, парень, дело!..

Он подхватил Петра под руку, тот бешено оттолкнул его и стремглав кинулся вниз по лестнице. И, пробегая по площадкам этажей, слышал братский крик волейболиста:

— Куда ты? Зайдем к нам. Катя просит зайти. Посидим, потолкуем…

Петр выбежал на улицу. Стоял погожий московский день, вокруг все бурлило: машины, автобусы, толпы, портфели — буйный поток, множество лиц. И сквозь все это, ничего не видя, не замечая, кого-то отталкивая, кому-то наступая на ноги, бежал не помня себя Петр. Порой он останавливался, тяжко переводя дух, и снова стремглав устремлялся вперед.

Едва не падая с ног, он зашел в тихий палисадничек, сел за побитый дождями рябой деревянный стол. Обхватил голову. Застыл в нестерпимом отчаянии.

В этих Пречистенских зарослях царила глухая тишина с дальними всплесками безумолчного гула. И вдруг сквозь этот невнятный гул затеплились какие-то звуки — нечто несобранное, разбегающееся, нестройное, однако сливавшееся в единство, все более явственное и отчетливое. Петр поднял голову, словно прислушиваясь к этим звукам, к себе, к тому, что рождалось в нем.

То было рождение музыки. Удивительной. Небывалой.

В ней был и этот бег по Москве, и ужас исчезновения любимой, и эта легкость ее вероломства, и невыносимое чувство, что сердце отодралось и все летит в гибель, в гром набегавших, давивших друг друга аккордов — крушение мира, его последние спазмы и дрожь.

Под голос автора, произносящего эти слова, мы слышим эту музыку и в музыке — эту легкость, сменяемую чувством, что сердце оторвалось и все летит в гибель, и видим как бы внутренним зрением обрывки будущего балета: танец Орфея, явление Эвридики, кружение их обоих — танец любви и отчаяния под взорами властителей тьмы. И вслед за тем — их движение к выходу, к свету. Он впереди, она позади. И его — в танце — страх обернуться и тот момент, когда, не в силах сдержаться, он уже начинает поворачивать голову. Но пересиливает себя.

Прошло время.

Выпускной школьный бал. Вихрь веселья. Среди танцующих — Саня. В нарядном платье она выглядела повзрослевшей и привлекательной. И все же ей не угнаться за Костричкиной. Некрасивая, но со вкусом одетая, Костричкина так и светилась весельем.

Магнитофон на минуту умолк, танцующие приклеились к стенам. И когда он ударил вновь, за спиной Сани прозвучал мужской голос:

— Разреши тебя пригласить.

Саня обернулась. Это был Петр Федорович, бывший учитель пения в младших классах.

— Вы как тут? — удивилась Саня.

— Директорша пригласила. По старой памяти.

Они пошли танцевать.

— Как ты живешь? — спросил Петр.

— Живу, — без приязни ответила Саня. — А у вас, Петр Федорович, говорят, все нормально.

— Не жирно, — откликнулся он. — Отрывок из «Беатриче» сыграли в Москве. Но только отрывок. Написал еще одну вещь.

— Опять балет?

— Да. Про Орфея и Эвридику. Отдал в театр. Репетируют.

— Поздравляю, — сказала холодно Саня. — Женились?

— Нет.

Они танцевали.

— Как Катя? — спросил Петр.

— Не знаю, — сухо бросила Саня.

— Ты не переписываешься с ней?

— Нет.

— И с той поры не встречались?

— Ни разу. А почему это вас интересует? — круто спросила Саня. — Она ведь вас предала. Дрянь!

— Не надо так, — мягко остановил ее Петр. — Она была самым прекрасным, радостным, удивительным в моей жизни. Она не предала, а исчезла. Если хочешь, она была Эвридикой.

— Ненормальный вы! — Саня даже остановилась в танце. — Ведь она же вас бросила через месяц после того, как клялась. Хороша Эвридика! Погубить такую любовь!

— Нет! — серьезно и сдержанно сказал Петр. — Она не хотела ее погубить. Но наша любовь была бедной былинкой среди привычных клумб. Ее стегали, топтали, как самое нелепое в мире. Все бесспорное было брошено против нее. Она дралась как умела. Но силы были неравные. И былинки нет.

Саня некоторое время в упор удивленно глядела на Петра.

— Милые вы мои! — презрительно проговорила она. — До чего же вы все научились шикарно болтать. Какие же вы все бесхребетные. Безвольные. Беззащитные. Ведь вы не в силах не только бороться, но даже обидеться. Хотя бы сжать кулаки. Мямли и размазни!

— А не кажется ли тебе, — сказал Петр, — что тумаков и без того слишком много на свете? Человечество чрезмерно воинственно. Не понадобятся ли ему с часу на час размазни?

— Бред! — отрезала Саня, и они опять начали танцевать.

— Знаешь, — вдруг сказал Петр. — А ведь я не так давно виделся с Катей.

— Вы? — изумилась Саня.

— Мы с ней говорили. В Москве, на бульваре…

…Быстрый наплыв. Петровка возле Большого театра. Поток пешеходов.

— Катя! — окликнул Петр.

Катя обернулась. Да, это была она.

— Здравствуй, Катя, — сказал Петр. — Узнаешь?

— Узнаю, — ответила Катя.

Они молча шли рядом. Вошли в скверик.

— Ну, как ты? Замужем?

— Да.

— За волейболистом?

— Да.

— Счастлива?

— Очень.

— Давай посидим? — предложил Петр.

— Давай, — согласилась Катя.

Они сели.

— Вспоминаешь иногда обо мне? — спросил Петр.

— Нет. Зачем?

— Но все же такая любовь!