Евгений Габрилович – Приход луны (страница 62)

— А не сбежала ли она от тебя? — спросил старший, и по-прежнему было трудно уловить, всерьез он или подшучивает.

— Думай, что говоришь, — сказал младший брат Мефодий. — Эх, Ваня, Ваня! Вместе мы на селе росли, вместе в город ушли. Такие заводы ты выстроил, такими делами ворочаешь. Но каким-то стал не родным. Идейно далеким. Был молодым, горел, воодушевлял. А сейчас — ишь каким философом сделался!

— Ты куда, девочка? Пропуск есть?

Пропускная будка перед спортлагерем, под Москвой.

— Мне к гимнасткам, — несмело сказала Саня.

— Нету. Никого нету, — сказал вахтер. Он был в длинной шинели, в картузе, нахлобученном на крупные уши.

— Дяденька, на секундочку. Только скажу два слова и убегу.

— Пропуск есть? Нет? Чеши отседа!

— Дядя, я родственница.

— Не велено. — Вахтер вынул из кармана ватника беломорину. — Слухай, дочка, не шейся с ними. Трюхай! Знаешь, сколько вас у заборов стоит? Килотонны!

— А вы, дяденька, не курите где не положено, — неожиданно приказала Саня. — Видите, запрещено!

— А ты мне замечаниев не делай, — уже не совсем уверенно отозвался вахтер, но на всякий случай выбросил папироску в ведро. — Я с тобой снисходительно говорю. Не нужны тебе кавалеры.

— А она не мужчина, — сказала Саня.

— А кто?

— Тетка. Гимнастка. Художественная.

Вахтер присвистнул.

— Что же ты раньше умалчивала? Художественные выбыли. После завтрака.

— Куда? — ужаснулась Саня.

— А куда они выбывают. За рубеж. У них нынче вылет.

И во всю прыть Саня помчалась в аэропорт. Она перепрыгивала через ступеньки эскалатора, протискивалась в двери вагонов метро, пересекала в недозволенных местах огромную площадь, качалась в автобусах. И наконец влетела в супермодерн Шереметьева. В зале, среди легких наплечных мешков и спортивных сумок разместились в ожидании рейса наши художественные гимнастки.

— Санька! — бросилась к ней Катя. — Ты как тут?

— К тебе! Едем! — решительно скомандовала Саня.

— Как? Куда?

— К нам, в Разлельск. Не то она отобьет его.

— Кто?

— Людка! Помнишь — белесая! — И торопясь, захлебываясь в словах, Саня дополнила: — Она зацепила его еще тогда, на вокзале. И с тех пор не отклеивается. Стирает, стряпает. Костричкина засекла их в кино.

— Вот как! — вне себя воскликнула Катя. — Эта уродина! Эта хромая!..

— Она не хромая, — поправила Саня, неизменно верная истине.

— Хромая! Косая! Подонок! — выкрикивала Катя, да так, что на нее уже с удивлением посматривали товарки по команде. — Ну, она у меня попляшет! Я ее изувечу… И он мне о ней ничего не писал! — Катя не помня себя ринулась к выходу.

— Постой! — воодушевленно остановила ее Саня. — Где твои вещи?

Катя опомнилась.

— Да ты что? — сказала она. — Разве я могу сейчас ехать с тобой? Это немыслимо.

— Но она уведет его, слышишь? Ведь ты говорила, что любишь его больше жизни.

— Я и теперь это говорю, — подтвердила Катя. — Но сообрази, разве можно мне не лететь? Ты представляешь, какой будет скандал?

— Пусть! — крикнула Саня.

— Я тут же приеду, — сказала Катя. — Считай: десять дней в Гренобле, двадцать дней показательных по Европе, через месяц с неделей я буду в Москве. Ну, через месяц и двадцать дней.

Прозвучал голос диктора, и гимнастки двинулись на посадку. И Катя, догоняя других, кричала Сане:

— Скажи Петру, что я сразу приеду в Разлельск! И чтобы не глупил, дуралей!

Родителей не было дома, и Саня с Петром смотрели по телевизору в большой комнате Маношиных передачу из Гренобля о чемпионате по художественной гимнастике.

Стройные фигурки гимнасток, мячи, публика — все это, сменяя друг друга, мелькало по телеэкрану, а потом заполнило весь экран.

Но вот Петр и Саня застыли: тамошний диктор, веселый француз, искажая фамилию на картавый, певучий лад, возвестил: «Катья Прохорова, Совьет».

И появилась Катя. Во весь экран. И начала упражнения с булавами. Это было ослепительно, невероятно! Она парила над ковром, и вместе с ней, рядом, пообок или под потолком, парили булавы, взлетая и падая, но неизменно оказываясь у нее в руках.

Гремели аплодисменты, зрители в восторге вставали с мест, а под конец уже бушевала овация, да такая, что веселый диктор-француз никак не мог объявить фамилию следующей гимнастки.

Да, это был триумф! Триумф юности, ловкости и изящества. И в финале, когда Катя, засыпанная цветами, в счастливой улыбке, стояла у барьера и вокруг толпились, давя друг друга, фотографы и внештатные любители девушек и искусства, она вдруг подняла свое такое обычное, неприглядное, но преображенное блаженством личико и взглянула прямо перед собой.

— Она смотрит прямо на нас! — завопил Петр.

И Катя там, на телеэкране, вдруг приложила два пальчика к губам, а потом помахала ими в воздухе приветливо и любовно. Петр надавил на выключатель, экран телевизора погас.

— Теперь осталось дней сорок, — ликуя, сказал он. — Какое сегодня число?

Знакомый нам коридорчик с телефоном в домике Степаниды, Петр в знакомой нам позе, с телефонной трубкой в руке. На сей раз это разговор с Катей, видимо, только-только вернувшейся в Москву.

— Катенька! Ты? Наконец-то! Звоню с утра, никто не подходит. Сию минуту ввалилась? Ура! Поздравляю, все тебя здесь поздравляют. Конечно, видели. Это невообразимо!.. Когда приедешь? Когда встречать?.. Теперь не можешь? Но почему? Не понимаю! А я так жду, так все приготовил… Ну, тогда я немедленно еду к тебе. Невозможно? Отчеты, встречи? Чушь! Еду сию минуту… Ах, как ты была хороша! Все-таки прекрасная штука искусство!

Москва, улицы и площади.

Петр нетерпеливо позвонил в звонок еще незнакомой нам двери. Открыла Катя. Она была все та же, но все же как-то уже не та — на ней было вполне современное платье, какие-то необычные туфли. Да, Катя — и уже не Катя, не та, что была на Ввозе, рыдала и ликовала там.

— Ты? — в некотором замешательстве проговорила она. — Уже?

В восторге Петр распростер объятия и сделал пламенную попытку войти внутрь квартиры. Но Катя неловко преградила ему путь.

— Подожди, — сказала она. — Туда нельзя.

— Почему? — поразился Петр.

— Там один человек.

— Какой человек?

— Сейчас я тебе все объясню. — Чуть отодвинув его, Катя вышла на лестничную площадку.

— Прости меня, Петя, — сказала она.

— За что? — разинул рот Петр.

— Я полюбила.

Петр окаменел. А она в слезах и отчаянии заговорила:

— Он такой удивительный! Такой умный! Я еще никогда не встречала такого. Он все понимает. Все в жизни. Никто никогда еще со мной так не говорил.

Да, это были почти те же слова, какие из ее уст слышал однажды Петр, но уже сказанные не о нем, а о другом.

Петр молчал. А Катя продолжала горячо и доверчиво: