Евгений Габрилович – Приход луны (страница 61)

— Да ну? — удивилась Саня. — И звери?

— Но ее ужалила в ногу змея, и боги унесли ее душу в подземное царство. Орфей остался один. Он плакал, и вместе с ним плакала вся природа, — уже несколько менее вяло продолжал Петр.

Анна Герман продолжала петь.

— Тогда он решился на странное дело, потому что не мог жить без Эвридики, — все более оживляясь, повествовал Петр. — Он решил спуститься в Ад и уговорить подземных богов отпустить Эвридику, чтобы она еще хоть немного побыла на земле. Своим пением он покорил их, и они повелели привести к нему тень Эвридики, предупредив, что первым из Ада пойдет Орфей, за ним — Эвридика…

— Ну, ну? — нетерпеливо заторопила Саня, увлеченная рассказом.

— Но одновременно они предостерегли, — Петр и сам странным образом был втянут в этот рассказ, — чтобы Орфей ни в коем случае не оглядывался назад. Иначе навсегда потеряет свою Эвридику.

— Ну, ну?

— Вот они и пошли по подземному ходу: Орфей, за ним — Эвридика. Она ступала бесшумно, ведь она была всего только тенью. У самого выхода, когда уже блеснул свет, Орфею вдруг показалось, что Эвридика отстала.

— И он обернулся?

— Да! И тень Эвридики исчезла. Так она умерла второй раз — по вине Орфея. И ничто уже не могло воскресить ее…

Прозвучал телефонный звонок, и Петр схватил трубку.

— Катя? Ты где? У меня? На Ввозе? А я — у тебя… Как это — уезжаешь?.. Бегу!

И он стремглав выскочил на улицу.

Она прильнула к нему отчаянно, безысходно. Так и стояли они, прижавшись друг к другу, среди огромного мира, который кудахтал за окнами куриными голосами, пропел петухом, откликнулся детским смехом, — двое в крохотной комнатушке, неприметно погружавшейся в вечернюю тьму. А на подоконнике высились вороха нотной бумаги, которой Петр доверял все, что казалось ему единственным и прекрасным и что отвергнуто и несчастно уходило теперь в небытие.

— Петя, — сказала Катя. — Я должна ехать.

Он молчал.

— Должна! — повторила Катя. — Больше нельзя откладывать. Немыслимо. Исключено.

Он целовал ее в лихорадке, в панике, в бессильном желании удержать хотя бы еще немного, чтобы сказать что-то такое, что должно убедить ее в его вечной любви, сохранить ее тут, в этих стенах, которые знали и видели их встречи. Вечерело, становилось еще темнее, а они так и стояли, прижавшись, осыпая друг друга поцелуями, не в силах оторваться один от другого. Стучали на стене часы, бежало время.

Стучали часы, близился срок отъезда, а им мерещилось (таковы химеры души), что именно в этот миг, когда ушел день, но еще не пришел вечер (ведь бывает на свете такое!), возникнет нечто, что оборвет вдруг бег великого века и оставит их тут навсегда. Они по молодости еще не вполне уяснили, что над их поцелуями, этой комнатой, людскими тревогами, кудахтаньем кур и биением маятника действительно властвует слово «надо», которое нельзя обойти.

— Я скоро вернусь, все будет по-прежнему! Еще лучше, еще счастливей! Дорогой мой, единственный, любимый! — шептала Катя.

Вечерний поезд в Москву отошел. Отмахали ладошками в уплывавшем окне Егор, Альбина и Катя. На платформе остались Саня и Петр Калошин, учитель пения в младших классах. Петр стоял как в беспамятстве.

— До свидания, Петр Федорович, — вежливо проговорила Саня.

Не дождавшись ответа, она постояла, помялась да и пошла к выходу.

Петр стоял на краю перрона один, в нездешней люминесценции фонарей. Подходил маневровый тепловоз. Саня остановилась. Тепловоз приближался, благодушно пыхтя, большой, добрый, подчиняясь взмахам маневрового сцепщика. Вдруг Саня рванулась к учителю пения — ей показалось, что тепловоз прямиком надвигается на него.

Но еще до Сани его подхватила другая девушка. Повзрослей. Тоже тонкая, но куда сильней Сани. Это была Люда. Точным, крепким движением она оттолкнула его от края платформы и, схватив под руку, отвела вглубь.

— Это пройдет, миленький, — говорила она. — Все проходит, и это пройдет.

Саня остановилась. Они не заметили ее.

Прошло две недели.

Пропел на три голоса дверной звонок. Дверь Мефодию Ивановичу и его жене открыл рослый парень. В течение дальнейшего разговора он без передыха имитировал баскетбольные приемы — бросал воображаемый мяч в воображаемую корзину.

— Сергеев, — тревожно спросил Мефодий Иванович, — ты давно видел Саню?

Сергеев «крюком» забросил в воображаемую корзину воображаемый мяч.

— Вчера в школе. А что?

— А сегодня?

— Сегодня не видел. А что?

— Ничего, — отозвался Мефодий Иванович. — Все в полном порядке. Просто шли, шли и зашли. Вы же с ней други-приятели?

— Мы с ней уже неделю не водимся, — сказал Сергеев.

И снова влетел в воображаемую корзину воображаемый мяч.

Внизу, когда они спустились, Мефодий Иванович беспокойно сказал:

— Разделимся. Я — к брату, а ты — в школу. Только поосторожней, не говори напрямик.

— Да вот шла с работы, — объяснила мать Сани в кабинете директора школы Ираиды Сергеевны, — и решила к вам завернуть… Даже не думала, что вы до такого позднего часа в школе.

— Запарка! — сказала Ираида Сергеевна, сняв очки и протирая глаза. — На мне ведь и вечерняя школа. А собрания, конференции? Письменные отчеты? А хозяйство по дому? Дочь родила, я и стираю, и кашку варю, и баюкаю… Вы, конечно, пришли узнать, как учеба у вашей Сани?

— Да, желательно бы, — уклончиво вымолвила Валентина Кирилловна.

— Ну, за нее можно не беспокоиться. Чудесная девочка. Прилежная, принципиальная. Общественница, наша опора. Отметки прекрасные, поведение — и того лучше. Стойкая, уравновешенная. Вот многие обвиняют школу — и то плохо и это не так. А что может школа, если не устранены подпочвенные влияния — улица, двор? У нас одна мораль, а на улице — другая. Полярно другая — и все же прельстительная… Но за вашу не беспокойтесь. Если бы все были такие.

— Простите, Ираида Сергеевна, — осторожно прервала ее Санина мать. — Саня сегодня была в школе?

Ираида не без удивления уставилась на нее.

— А как же иначе?

— Вы ее видели?

— Нет. Но как может быть, чтобы ваша дочь пропустила занятия, если она не больна. А что случилось?

— Видите ли, — замялась мать. — Представьте себе, Саня не ночевала дома.

— Что?!

— Но она, наверно, уехала к бабке в район, — торопливо проговорила мать.

— Конечно, она уехала к бабке, — тут же согласилась Ираида. — Но почему она не позвонила домой?

— Исчезла Саня! — сказал с порога Мефодий Иванович своему старшему брату. Тот сидел за столом и писал.

— Как — исчезла? — удивился старший.

— Ее нет второй день, — сказал младший. — Прочти!

Он протянул записку, и старший вслух прочитал: «Не ищите, вернусь».

— Либо ждать, — дал совет старший, — либо объявить розыски.

— Ты с ума сошел! Через час весь город будет гудеть, что у Маношиных сбежала дочь… А ведь такая тихоня! — Мефодий Иванович в отчаянии дернул себя за вихор. — Всегда поступала, как мы советовали.

Старший брат не спеша вынул трубку и стал набивать ее табаком.

— Хочешь начистоту? — спросил он.

— Давай.

— Я вот чего не пойму, — старший аккуратно, не торопясь запалил трубку. — Как ты вообще берешься советовать, когда ничего не знаешь о жизни?

— Я?! — изумился Мефодий Иванович.

— Ты! Ты пишешь бумаги, говоришь речи, даешь указания своим завотделам и машинисткам, а вот как живут эти машинистки, не знаешь. Вот и вращаются две галактики не соприкасаясь — ты и твои машинистки.

— Не валяй дурака, — сказал младший. — Я к тебе как к старшему брату пришел. Из-за Сани.