Евгений Габрилович – Приход луны (страница 64)
— О, — сказала Катя, — много нафантазировано. Это от юности. В жизни все проще.
Молчание.
Она подняла на него глаза. И некоторое время они смотрели вот этак, глаза в глаза, не отрываясь. Она отвела взор.
— А ты женат? — спросила она.
— Нет.
— Почему?
— Не знаю. Может быть, потому, что слишком любил тебя.
— Ну, мало ли что бывает, — сказала Катя. — Прости, я спешу.
Помолчали.
— Прощай, — проговорила Катя и протянула руку.
Он пожал ее руку. Катя, кивнув, пошла по аллейке…
…Петр с Саней уже не танцевали, а стояли у стены.
— И знаешь, что мне показалось? — спросил Петр. — Только не смейся.
— Что?
— Что мы по-прежнему любим друг друга. До сумасшествия.
— Почему же она ушла?
— Из страха.
— Из страха чего?
— Жизни. Ведь это действительно страшно.
— Что? — сердито спросила Саня.
— Жить со мной, — сказал Петр. — Я слабый, всегда во всем сомневаюсь. Я — недотепа. Вот даже ты на меня кричишь…
Снова зазвучал магнитофон, все вошли в круг. Но Саня и Петр по-прежнему маячили у стены.
— К делу! — сказала Саня. — Итак, вы по-прежнему любите Катю, так?
— Так.
— И она любит вас?
— Мне так кажется…
— Тогда пойдите и уведите ее.
— Как это увести? — спросил он.
— Очень просто. Прийти и сказать: «Я пришел за тобой. Идем». Не ныть, не скулить, а действовать. Добиваться. Взять за руку и увести…
— Ты что? — ухмыльнулся ее наивности Петр. — Этак не делается.
— А вы делайте как не делается.
— Позволь, — спросил Петр, — а волейболист? Как с ним быть?
— Выбросить в форточку, — без колебаний порекомендовала Саня.
Звучал медленный танец. Все танцевали.
— Однако как же это так, вдруг? — вымолвил ошарашенно Петр.
Саня довольно поздно вернулась домой после выпускного бала. Открыла своим ключом дверь. В столовой горел свет. В кресле сидел отец.
— Ты не спишь? — удивилась она.
— Я ждал тебя.
— Ты?
— Да. Хотелось поговорить. Все-таки это рубеж. Ты — у порога.
— Чего?
— Жизни, — сказал отец. — Зрелости, моя дорогая.
Она прошла в свою комнату.
— Ну, как вечер? — спросил Мефодий Иванович из столовой.
— Прекрасно.
— Кто был из начальства?
— Все.
Саня, уже в халатике, вошла в столовую. Села в другое кресло. Стройная девушка, совсем уже взрослая.
— Знаешь, — сказал Мефодий Иванович. — Мы живем рядом, один дом, одна крыша, одни обои, а я с тобой за последние годы ни разу не поговорил. А время пришло. — Он с любовью смотрел на нее, видимо, подыскивая вступление для важного, этапного разговора. — Скажи, кем ты хочешь быть? — спросил он, не отыскав ничего другого.
— Коммунистом, — ответила Саня.
— Отлично, — подняв брови, одобрил отец. — Прекрасно, когда дети идут дорогой родителей. Быть коммунистом — гигантское предназначение! Значит, хочешь стать членом партии?
— Но не таким, как ты, — невозмутимо сказала Саня.
— Чем я плох? — благодушно спросил он.
— Ты не хорош и не плох. — Саня ела яблоко, она была совершенно спокойна. — Ты — никакой. Деревянный. Выцветший. Скучный. Сколько таких, как ты: с гармошкой, но без улыбки!
— Ребенок, ребенок, — улыбнулся отец.
— Напрасно ты думаешь, что я не говорила с тобой эти годы, — продолжала Саня. — Я говорила с тобой каждый день, только втихомолку, одна. И я знаю тебя, как никто. Ведь ты же, с тех пор как я тебя помню, говорил только то, что навязло в зубах. И решал только то, что давно решено.
— На привычном держится общество, — снисходительно возразил отец.
— Но привычным становится и сор, если его не убирать.
— Забавно! Однако не полагаешь ли ты, что я буду все это обсуждать с тобой всерьез? Во-первых, ночь. Во-вторых, ты дуреха. А в-третьих, наш разговор сейчас о другом.
— Пока я росла, я верила каждому твоему слову, — сказала Саня. — Ты был для меня великаном. — Она доела яблоко и положила огрызок в тарелку. — Но вот я повзрослела, все стало серьезнее. И ты уже не великан.
— Хватит трепаться, — уже суровее сказал отец. — Шла бы ты спать! К своим куклам!
— Да, ты работаешь много, — продолжала как ни в чем не бывало дочь. — Порой беззаветно. Ты не рвач, не деляга, не взяточник, не пробивала. Но ты узкий, как щель. А коммунист — это самое неоглядное на земле. Самое бескорыстное, самоотверженное, бесстрашное.
— А кто с этим спорит? — спросил отец.
— И он — человек! — продолжала Саня. — С семьей, ошибками, передрягами. Со всеми своими мыслями — праведными и неправедными.
— А вот это уже перехлест! — с отеческой снисходительностью вставил Мефодий Иванович. — Где ты этого нахваталась?