Евгений Габрилович – Приход луны (страница 21)
— Да, дождь… Спасибо, Костя.
Костя щелкнул затвором зонта. Она хотела взять его в руки, но Костя сказал:
— Я понесу.
Они перебежали вокзальную площадь. Костя нес зонт так, что от дождя были укрыты Наташа и Тишка, а у него защищены только правое плечо и краешек шляпы.
Миновали бульвар. Наташа шла, глубоко задумавшись, даже не замечая, что кто-то идет с нею рядом и держит над нею зонт. Все так же, совершенно молча, они пересекли большую улицу, прошли переулок, подошли к подъезду учительского дома. Остановились. Наконец, вернувшись к действительности, Наташа с изумлением оглядела мокрого Костю, словно только сейчас поняла, что он все время шел с ней.
Дождь кончился, падали последние редкие капли, уже пробивалось жаркое солнце.
— Ты домой? — спросила Наташа.
— Нет… Я еще в институт.
— Ну, спасибо, что проводил, — сказала Наташа.
Когда она уже входила в подъезд, он окликнул ее:
— Наташа!
Она остановилась.
— Так как же? Приходить мне сегодня к тебе на урок? Или что-нибудь изменилось? — В этих быстрых, словно вскользь произнесенных словах содержался вопрос о чем-то большом и решающем.
— А что? Разве ты сегодня занят?
— Нет, я, конечно, могу…
— Ну, и я! — решительно и спокойно проговорила она и вошла в подъезд.
Костя постоял некоторое время, а потом пошел под раскрытым зонтом по улице, хоть дождь давно кончился и сверкало летнее солнце.
Идет снег, в снегу крыши, улицы. Из окна институтской аудитории видим опушенные снегом деревья и уходящие вдаль просторы зимней Волги с далекими, занесенными снегом недвижными барками и домиками Заволжья.
Все скамьи аудитории заполнены студентами. Читает лекцию Костя.
К о с т я. Передовая русская мысль того времени была сокрушительно остра, когда она обращала свое внимание против темных сторон жизни. И одновременно она была высокогуманна, потому что направлялась в своей борьбе великими идеалами. Щедрин писал, что сатириком может быть только такой писатель, который показывает жизнь в самых отрицательных красках, потому что необычайно чувствует, какой она могла быть.
На его словах аппарат панорамирует аудиторию. Слушают студенты. Многие записывают. Записывает и Наташа. Глаза Кости остановились на ней, ему, может быть, показалось, что он говорит слишком быстро и Наташа не успевает записывать. Он делает паузу и невольно начинает медленно говорить.
Студенческая столовая. Обычная веселая суматоха. Смех, голоса.
За одним из столиков сидит Наташа, окруженная студентами и студентками, и что-то оживленно объясняет им, чертя в тетради.
Библиотека. Множество юношеских голов склонилось над книгами. Тишина. Вот и Наташа. Она сидит перед раскрытой книгой, конспектируя ее. Быстро бежит карандаш по странице тетради.
Но вдруг рука Наташи остановилась. Словно тень пробежала по лицу. Она взглянула в окошко. Густыми хлопьями валил снег. И, низко пригнувшись к тетради с конспектом, Наташа начала писать слова, которые невозможно было бы найти в лежавшей перед ней книге:
«Сегодня у нас настоящая зима. Все кругом белое и пушистое. Тишенька первый раз катался на санках. А как там у тебя? Осень, слякоть или уже снег? Ведь ты так любишь зиму. Помнишь, как мы…»
Она не дописала, опомнилась, быстро-быстро зачеркнула и наконец замазала карандашом все написанное, пододвинула книгу, провела ладонью по лицу и опять принялась за свой конспект. Карандаш побежал по той же тетради, под зачеркнутыми строчками.
«Исторически совершенно закономерно, что в старой России…».
Вечер. Костя быстро взбегает по лестнице, звонит у дверей Раиной квартиры. Рая открывает ему дверь и тут же снова садится за стол: она правит ученические тетради.
К о с т я (раздеваясь и дуя на замерзшие руки). Наташа еще не пришла?
Р а я. Она, вероятно, в библиотеке. (Возмущенно.) Ты подумай, Яковлев опять написал «молоко» с двумя «а». Ну хотя бы с одним! Ведь я так с ним бьюсь, и на уроках и дома!
К о с т я. Она ужинала?
Р а я. Кто? Наташа? Не думаю.
К о с т я. Есть у вас для нее какая-нибудь еда?
Р а я. Посмотри сам на кухне.
Костя идет на кухню. Взяв там холодное мясо, возвращается обратно. Стелет на стол салфетку, достает из буфета тарелку и ставит ее на салфетку. Но, видимо, тарелка кажется ему поставленной недостаточно хорошо, и он передвигает ее сначала немного правее, потом чуть-чуть ближе к краю стола. Вынимает из ящика нож и вилку.
Рая искоса наблюдает за ним, и в ее понимающем взгляде и добродушная усмешка и трогательная нежность. Наконец она спрашивает:
— Скажи, Костенька, как у тебя дела с диссертацией?
— Пока никак… Что-то застрял.
— Что же ты тянешь? — говорит Рая, пробегая красным карандашом по ученической тетрадке, — Ты знаешь, Наташа этим очень огорчена.
— Она тебе что-нибудь говорила?
— Ей все кажется, что она виновата.
— Что за нелепость!
Костя вытирает тарелку салфеткой, задумывается. Опять трет салфеткой тарелку и спрашивает:
— Скажи, ты не знаешь, каковы ее дальнейшие планы?
— Какие? Семейные?
Костя еще раз вытирает тарелку.
— Ну, хотя бы…
— А ты что, сам не видишь? История, каких, к сожалению, тысячи. Сначала дико влюбилась, потом разочаровалась. Знаешь, как это бывает. А теперь приехала сюда, занялась делом, постепенно приходит в себя. И, конечно, она его понемногу забудет.
— А они переписываются?
— Нет. По-моему, нет. Он заваливает Тишку подарками, игрушками, чрезвычайно заботится о нем. Но переписываться — нет. В общем, с этим покончено. (В возмущении черкает в тетрадке.) И «окно» пишет через «а». (В ужасе.) А слово «поколотить» через три «а». Да что он, забыл, как «о» пишется?!
Рая с отчаянным видом выводит в тетрадке злосчастного Яковлева двойку и возвращается к разговору:
— Нет, Наташе здесь, конечно, в сто раз лучше. Во-первых, она среди своих. Да она и сама это говорит… Костя, разобьешь тарелку!
Костя испуганно ставит тарелку на стол и, помолчав, спрашивает:
— Скажи, Раечка, а как ты думаешь…
— Что?
Теперь Костя шагает по комнате без тарелки.
Р а я. Что я думаю?
Он останавливается перед ней.
— Как ты думаешь, Раечка?
Звонок.
Р а я. Вот и Наталья!
Костя быстро идет в прихожую и долго не возвращается.
Р а я. Костя! Кто там?
К о с т я (входит с телеграммой). Телеграмма Наташе.