Евгений Фюжен – Пепельная Любовь (страница 4)

Он опустил руки. В саде стало очень тихо – даже ветер замер, как будто боялся быть услышанным.

– Рурик был моим братом, – сказал Каэль. – Моим единственным другом. Он знал, что я такой. Он просил меня… в конце. Просил забрать. Потому что то, что он знал, было хуже смерти. И я забрал. И теперь я несу это вместе со всем остальным. И я не знаю, плакал ли я, когда он умирал, потому что я забрал и это тоже. Я забрал свои собственные слёзы.

Селена стояла неподвижно. Память Небес работала безостановочно, фиксируя каждое слово, каждое движение, каждый оттенок боли в его голосе. Она знала, что должна была чувствовать – ужас, отвращение, страх. Но вместо этого она чувствовала… узнавание.

– Я тоже забираю, – сказала она тихо. – Не так. Не целенаправленно. Но я несу чужие воспоминания. И они тяжелее собственных. Потому что я не могу их понять полностью. Потому что они чужие, и я чужая для них, и мы никогда не сойдёмся.

Она сделала шаг к нему. Он не отступил.

– Покажите мне, – сказала она. – То, что вы забрали у Рурика. Я могу понять. Я могу… удержать. Это то, что я делаю. Я удерживаю то, что другие не могут.

Каэль смотрел на неё долго. В его глазах – настоящих, человеческих, которые мелькали иногда сквозь обсидиан – читалось что-то похожее на надежду. Или на отчаяние. Или на то, как надежда выглядит, когда она умирает.

– Вы не понимаете, – сказал он. – Это не просто воспоминание. Это знание. О том, кто убивает принцев. О том, что просыпается в горах. О том, что Союз, который вы хотите заключить, – это не спасение. Это приглашение. Дверь, которую открывают изнутри.

Он протянул руку – ту, что была менее покрыта чёрным, более человеческой. И Селена, не колеблясь, взяла её.

Мир рухнул.

Часть II. Память брата

Она стояла в башне – той самой, что выгорела. Но сейчас она ещё цела, ещё жива, ещё пахнет воском и старыми книгами. Рурик сидит за столом, и он моложе, чем на портрете – или просто уставший по-другому, изнутри, а не снаружи.

– Они знают, – говорит он. Не ей – он не видит её. Он говорит Каэлю, который стоит у окна, спиной к свету. – Они знают, что я нашёл. Они придут сегодня ночью.

– Кто? – голос Каэля другой. Моложе. Менее сломанный. – Кто знает, Рур?

– Жрецы. Матушка. Все, кто хочет, чтобы горы проснулись. – Рурик встает, и Селена видит, что в его руках свиток – старый, хрупкий, с печатью, которую она узнаёт. Печать Первого Союза, того, что был заключён триста лет назад, когда боги ещё были живы. – Это не договор, Каэль. Это инструкция. Как убить бога. Как использовать его смерть, чтобы открыть дверь. И они хотят, чтобы я стал ключом. Моя кровь – правильная смесь. Астралийская прабабка, игнисианский дед. Я – то, что нужно.

– Тогда бежим. – Каэль делает шаг к брату. – Сейчас. Я заберу тебя, куда угодно. В горы. В Астралию. К ней, к принцессе, пусть она…

– Она приедет слишком поздно. – Рурик улыбается, и это улыбка человека, который уже принял решение. – Я не буду ключом, Каэль. Я не открою дверь. Но я не могу просто умереть – они найдут тело, используют кровь. Мне нужно… исчезнуть полностью. Стёрться. Как будто меня никогда не было.

– Ты просишь меня…

– Я прошу. – Рурик подходит ближе, и Селена видит, что они похожи – не внешне, но движениями, жестами, способом держать голову. Братья. Не по крови – по выбору. – Забери всё. Моё имя в их устах. Мои планы. Мою смерть. Сделай так, чтобы я был пустым, когда они придут. Пустым и бесполезным.

– Я потеряю тебя, – голос Каэля ломается. – Я потеряю всё, что было между нами. Ты станешь чужим. Мёртвым для меня, даже когда будешь дышать.

– Тогда держи это, – Рурик кладёт руку на грудь брата, прямо над сердцем. – Одно воспоминание. Самое важное. То, что делает меня мной. И когда всё закончится, когда дверь будет закрыта, верни его мне. Если я буду жив. Если нет – оно умрёт со мной, и это тоже хорошо.

Они обнимаются. Селена видит, как Каэль начинает – как она начинает, потому что сейчас она в нём, она есть его дар, его проклятие, его выбор. Она чувствует, как воспоминания Рурика текут в него, как песок сквозь пальцы, как кровь из раны. Она чувствует вес каждого момента: детство в тени дворца, первую победу на турнире, ночь, когда он понял, что любит не ту, кого должен, страх перед ответственностью, решимость перед лицом смерти.

И она чувствует то, что Рурик сохранил – одно воспоминание, спрятанное, защищённое, переданное в руки брата. Оно горит внутри Каэля, не давая ему забыть полностью, не позволяя стать пустым.

Потом дверь башни открывается. Фигуры в серых одеждах – те же, что жгли тела во дворе. Они входят, видят Рурика, сидящего без движения, с пустыми глазами. Они проверяют пульс – есть, но слабый. Они ищут свиток – не находят, потому что Каэль уже забрал и это, спрятал в себе, в том месте, куда не достаёт даже его собственная жадность.

– Он сломался, – говорит один из серых. – Слишком рано. Бесполезен.

– Сожжём, – говорит другой. – Кровь всё ещё может сработать, если её вызвать огнём.

Они уходят. Каэль стоит у окна, невидимый – он умеет это, умеет стать частью тени, частью пепла, частью чужого воспоминания. Он смотрит, как уносят брата. Он чувствует, как внутри него что-то рвётся, как поглощённые воспоминания борются с тем, что он сохранил, пытаются сжечь его, сделать частью себя.

И он делает выбор. Он не бежит за ними. Он не спасает. Он сохраняет то, что дал Рурик – одно воспоминание, одну искру, одну надежду. Он становится хранилищем, гробницей, тюрьмой для того, что было его братом.

Селена вырывается из видения, падая на колени в саду. Каэль рядом, тоже на коленях, тоже задыхающийся. Его рука всё ещё в её руке, и она чувствует, как он дрожит – или это она дрожит, или это земля, или это время, которое не выдерживает их обоих.

– Вы видели, – говорит он. Не вопрос.

– Я видела. – Она поднимается, медленно, ощущая, как мир возвращается в фокус: чешуйчатые деревья, зола, статуя без лица. – Он жив. Рурик жив. Они сожгли его, но он был пуст, он не чувствовал…

– Он был жив, – подтверждает Каэль. – Я слышал его сердце. Через связь. Через то, что я забрал. Оно билось ещё два часа после того, как пламя погасло. Потом остановилось. И я… я не мог пойти. Я не мог двигаться. Я просто стоял и чувствовал, как он умирает во мне.

Он смотрит на свои руки – чёрные, пульсирующие, чужие.

– Я забрал его последнее воспоминание. То, что он дал мне сохранить. Я не удержал. Когда он умирал, оно вырвалось, вернулось к нему. И я не знаю, что это было. Я не знаю, что было самым важным для моего брата. Я потерял его дважды.

Селена подходит к нему. Она не касается – ещё нет, ещё рано, они ещё не знают друг друга достаточно для прикосновений. Но она стоит близко, достаточно близко, чтобы чувствовать тепло, исходящее от него, не магическое, человеческое, раненое.

– Я могу найти, – говорит она. – Если осталось что-то… если в этом саду, в этой земле, в этих стенах есть отголосок. Память Небес улавливает всё, что случалось под небом. И небо было здесь. Оно всегда здесь, даже когда спрятано.

Каэль поднимает на неё свои обсидиановые глаза. В них – не надежда. Не ещё. Но что-то похожее на любопытство. На усталость, которая ищет причину продолжать.

– Зачем? – спрашивает он. – Вы не знаете меня. Вы не знаете его. Это не ваше горе.

– Я приехала заключить Союз, – говорит Селена. – Союз Пепла и Звезды. Рурик мёртв, но дверь всё ещё открывается. Горы всё ещё дышат. И вы… – она делает паузу, собирая слова, – вы единственный, кто несёт в себе обе крови. Ваш отец – астралиец. Ваша мать – игнисианка. Вы такой же смешанный, как должен был быть ребёнок моего Союза. Вы – ключ, Каэль. Не добровольно, не желанно, но вы. И я не могу позволить вам исчезнуть, пока мир не спасён. А потом… – она почти улыбается, горько, по-новому для себя, – а потом вы можете исчезнуть сколько угодно.

Он смотрит на неё долго. Потом – смешок, неожиданный, неуместный, настоящий.

– Вы прямолинейны, принцесса. Это… неожиданно. Я думал, звёздные жрицы говорят загадками.

– Я не жрица. – Она отступает на шаг, давая ему пространство, давая себе воздух. – Я инструмент. Как и вы. И инструменты не говорят загадками. Они либо работают, либо нет.

– А я работаю? – он встает, и его движения неуверенны, как у человека, который долго не использовал тело. – Я сломан, принцесса. Я забираю и теряю. Я не контролирую это. Я могу уничтожить вас, просто прикоснувшись слишком долго. Забрать всё, что вы есть, и оставить пустую оболочку. Это не ключ. Это оружие, которое нельзя направить.

– Тогда научитесь, – говорит Селена. – Или позвольте мне научить. Потому что я знаю, что такое нести чужое. И я знаю, как удерживать, не теряя себя. Это всё, что я умею.

Они стоят в саду, среди чешуйчатых деревьев и пепла, под небом, которое не показывает звёзд. Два сломанных инструмента, два проклятия, два способа умирать медленно. И между ними – что-то новое, не названное, не понятое, но уже начавшееся.

Память Небешепчет Селене: это важно. Это ключевой узел. Не отпускай.

Она не собирается отпускать.

Часть III. Свет в пепле

Они услышали шаги одновременно – Селена, потому что Память Небес предупредила её о вибрации воздуха, Каэль, потому что он всегда слушал, всегда ждал, всегда был готов бежать.