Евгений Фюжен – Пепельная Любовь (страница 5)

– Гвардия, – шепчет он. – Они ищут меня. Или вас. Или обоих.

– Меня не должно быть здесь, – говорит Селена. – Меня заперли. Если найдут…

– Я знаю место. – Он хватает её за запястье – его пальцы горячие, слишком горячие для человека, и она чувствует, как что-то пытается просочиться в её кожу, что-то голодное, любопытное, его. Но он контролирует это, отступает, оставляя только ощущение присутствия. – Но вам придётся довериться. Полностью. Я должен забрать ваше восприятие времени, пространства. На минуту. Иначе вы не сможете пройти.

– Забрать? – она напрягается, инстинктивно.

– Не навсегда. На минуту. Я верну. Или… – он не заканчивает, и она видит в его глазах страх – не за себя, за неё. За то, что он может сделать.

Селена думает о звёздах. О том, как они показывали ей будущее, которого она не понимала. О плаче над телом незнакомца. О Каэле, стоящем у окна, и о Каэле, стоящем рядом сейчас.

– Делайте, – говорит она.

Он прикасается к её вискам. И мир исчезает.

Не темнота. Темнота была бы простой. Это – отсутствие, пустота, где не существует ни света, ни звука, ни ощущения собственного тела. Она плавает в ничем, и это ужасно, и это прекрасно, потому что здесь нет Памяти Небес. Здесь нет чужих голосов, чужих историй, чужой боли. Здесь только она. Только Селена. Только выбор – быть или не быть.

Потом свет. Слабый, красноватый, как закат в Астралии, но другой – тяжёлый, материальный, пахнущий серой и чем-то сладким, почти цветочным.

Она открывает глаза.

Они находятся в… пещере? Нет. В туннеле. Стены из обсидиана, гладкие, как будто расплавленные и снова застывшие. Потолок низкий, она может достать рукой. Пол – пепел, но не сухой, влажный, тёплый, почти живой.

– Где мы? – её голос звучит странно, приглушённо, как будто поглощается стенами.

– Под дворцом. – Каэль стоит рядом, держась за стену, дрожа. Его лицо бледнее, чем было, глаза – более чёрные, менее человеческие. – Это старые пути. Драконьи. Они вели из гор в город, когда ещё были живы хозяева. Теперь… теперь они ведут в никуда. Или куда угодно, если знаешь, как спросить.

Он опускается на колени, тяжело дыша.

– Я забрал слишком много, – признаётся он. – Ваше восприятие, ваш страх, ваше… любопытство. Вы были любопытны, принцесса. Очень. Это питает. Это… вкусно.

Селена смотрит на него сверху вниз. Она должна бояться. Она знает, что должна. Но вместо этого она чувствует… ответственность. Она привела его сюда, в это состояние. Она позволила забрать.

– Верните, – говорит она. – Что вы забрали лишнего. Верните, и возьмите что-нибудь моё взамен. Что-нибудь равноценное. Чтобы баланс сохранился.

Он поднимает голову. В его глазах – удивление. Потом что-то другое. Уважение? Или просто усталость, которая нашла родственную душу.

– Вы понимаете механику? – спрашивает он. – Никто не понимал раньше. Все думали, я просто… вор. Что забираю, потому что могу. Но это обмен. Всегда обмен. Я забираю, и что-то уходит. Я отдаю, и что-то возвращается. Но я не контролирую, что именно. Это как… как жребий. Как звёзды.

– Звёзды не жребий, – говорит Селена. – Они вероятность. Матрица выбора. Если понимаешь законы, можешь вычислить. Можешь направить.

Она опускается рядом с ним, в пепел, который пачкает её белую ночную рубашку. Ей всё равно. Она касается его лица – осторожно, как касаются раны, – и говорит:

– Заберите мой страх. Я не хочу его сейчас. Он мешает думать. И отдайте взамен… ваше усталость. Ту часть, которая хочет сдаться. Я удержу её для вас. Временно. До тех пор, пока не найдём выход.

Он смотрит на неё. Долго. Потом кивает.

Прикосновение – не в виски, в ладони. Он берёт её руки в свои, и она чувствует поток – не painful, не приятный, просто движение, как кровь, как дыхание, как время. Что-то уходит из неё – действительно уходит, и она понимает, что не замечала, как сильно боится, пока страх не исчез. Боязнь неизвестности. Боязнь ошибки. Боязнь того, что она не справится, что мир погибнет, что она останется одна с Памятью Небес, которая переполнена чужими смертями.

И приходит другое. Усталость – но не физическая, духовная. Тяжесть многих лет ношения чужого. Ощущение, что каждый новый день – кража, каждое прикосновение – преступление. Желание лечь и позволить пеплу накрыть, поглотить, сделать частью себя.

Селена держит это. Она умеет держать. Она держит тысячи воспоминаний, почему бы не удержать и чужую усталость?

Каэль вздыхает. Не глубоко, как будто впервые за долгое время. Его плечи распрямляются. Глаза – те, что человеческие, – становятся яснее.

– Вы… странная, – говорит он. – Вы приняли это. Не сопротивлялись. Не пытались вытолкнуть.

– Я не сопротивляюсь воспоминаниям, – говорит она. – Я архивирую их. Разделяю на важное и неважное. Вашу усталость я положу рядом с другими тяжёлыми вещами. Она не перегрузит. У меня много места.

Он смотрит на неё так, как никто не смотрел раньше. Не с почтением, которое она ненавидела. Не со страхом, который она привыкла игнорировать. Не с любопытством, которое было инструментом.

Смотрит как на равную. Как на человека, который тоже сломан, но по-другому. Как на возможность, которую он не заслужил, но которая здесь, сейчас, реальна.

– Нам нужно двигаться, – говорит он наконец. – Туннели ведут к горным воротам. Там есть выход, о котором не знает гвардия. Но путь долгий, и…

– И что?

– И там есть пепельные. Не те, что выходят во время дыхания. Старые. Те, кто застрял между мирами, когда боги умерли. Они… не совсем враждебны. Но они голодны. Они ждут, когда кто-то с сильной памятью пройдёт мимо. Чтобы поглотить. Чтобы стать реальнее.

Селена думает. Пепельные. Она читала о них – в запретных текстах, которые звёздные жрицы хранили, но не изучали. Существа из чужих забытых воспоминаний. Не живые, не мёртвые. Желания, принявшие форму. Или формы, утратившие связь с желанием.

– Я могу удержать их, – говорит она. – Не навсегда. Но достаточно, чтобы пройти.

– Вы не понимаете. Они будут пытаться забрать всё. Вашу Память Небес. Ваше имя. Ваше представление о себе. Они сделают вас пустой, как…

– Как Рурик? – она заканчивает за него. – Как вы сделали Рурика?

Он вздрагивает, и она знает, что ранила. Намеренно. Потому что нужно знать, на что он способен. Потому что нужно помнить, что он опасен.

– Да, – говорит он тихо. – Как Рурик. Но он просил. Они не будут просить.

– Тогда мы будем осторожны, – говорит Селена. Она встаёт, отряхивая пепел с рубашки. – Или мы будем быстры. Или мы придумаем что-то другое. Но мы не останемся здесь. Потому что если гвардия найдёт нас вместе, они подумают, что вы похитили принцессу. И если они найдут меня одну, они подумают, что я сошла с ума и сбежала от святого долга. Оба варианта плохи.

Каэль смотрит на неё. Потом – смешок, другой, не тот, что в саду. Легче. Моложе.

– Вы планируете. Даже здесь. Даже сейчас.

– Я всегда планирую. – Она протягивает ему руку – не для помощи, для равенства. – Это всё, что я умею. Планировать и помнить. Иногда – адаптировать план.

Он берёт её руку. Встаёт. И они идут вглубь туннеля, в темноту, где нет звёзд, где нет неба, где Память Небес работает иначе – слабее, или сильнее, она ещё не знает.

Но она знает, что это начало. Не того, что она планировала. Не Союза, который должен был спасти мир. Чего-то другого. Чего-то, что звёзды не показывали, потому что оно ещё не существовало. Чего-то, что она создаёт сама, шаг за шагом, выбор за выбором.

И впервые за много лет Селена Астрис чувствует что-то похожее на надежду. Не уверенность – надежду. Разницу она понимает теперь, когда несёт в себе чужую усталость, когда видит мир глазами того, кто всё теряет.

Надежда – это когда ты не знаешь, что получится. Но идёшь всё равно.

Часть IV. Голоса в темноте

Туннели менялись. Сначала они были драконьими – гладкими, органическими, словно выточенными изнутри гигантским червём. Потом они стали человеческими – угловатыми, укреплёнными балками, с надписями на стенах, которые Селена не могла прочитать: слишком старые, слишком другие. Потом они стали… чем-то третьим. Ни тем, ни другим. Местом, где пересекались миры, и границы размывались.

Здесь Память Небес работала странно. Она улавливала не прошлое, а возможности – моменты, которые могли случиться, но не случились. Люди, которые могли пройти, но выбрали другой путь. Голоса, которые могли произнести слова, но остались немы.

Селена слышала их шёпот. Она привыкла к шёпоту – в Астралии звёзды шептали постоянно. Но там шёпот был линейным, последовательным, как ноты в мелодии. Здесь он был хором, полифонией, касанием тысячи языков одновременно.

– Вы слышите? – спрашивает Каэль. Он идёт впереди, держа в руке кристалл, который излучает слабый красный свет. Он нашёл его в кармане, сказал, что забыл о нём – или забрал у кого-то и забыл откуда.

– Слышу, – отвечает она. – Это не прошлое. Это… потенциал.

– Здесь всё потенциал. – Он останавливается у развилки, осматривая оба пути. Один ведёт вниз, в темноту, которая пульсирует, как дыхание. Другой – вверх, к слабому свету, который может быть выходом, а может быть ловушкой. – Когда боги умерли, они не исчезли полностью. Они разложились на… возможности. На всё, что они могли бы быть, если бы выбрали иначе. Это место – их могильник и их утроба одновременно.