Евгений Фюжен – Хрустальный Шёпот (страница 4)

А потом свет поглотил всё.

Анфиса вынырнула из видения, тяжело дыша. Свеча догорела наполовину, воск стекал по подсвечнику, образуя причудливые натёки. Осколки на столе потускнели — память, которую они хранили, была отдана. Отдана ей.

Она сидела, глядя на свои руки. Они дрожали. В памяти Варвары не было добровольного согласия. Не было покоя. Был страх. Был крик. Был обман.

Графиня лгала. И лгала красиво — так, как умеют лгать только те, кто верит в свою ложь.

Анфиса встала. Ей нужно было найти Орлова. Немедленно.

Она нашла его в кабинете. Он сидел в кресле, спиной к двери, и смотрел в окно. За стеклом кружился снег. На столе лежал скомканный листок.

— Глеб Сергеевич, — начала она. — Я видела. Варвара не соглашалась. Графиня...

— Я знаю, — перебил он, не оборачиваясь. — Она убила её.

Анфиса остановилась. Что-то в его голосе было не так. Слишком ровный. Слишком спокойный.

— Ты... как ты узнал?

Он обернулся. И она увидела его лицо. Усталое. Пустое. И — что было хуже всего — виноватое.

— Она прислала письмо, — сказал он. — Графиня. Приглашает на встречу. Сегодня в полночь. У оранжереи. Говорит, у неё есть то, что я потерял.

Анфиса похолодела.

— И ты собираешься пойти?

— Да.

— Это ловушка!

— Разумеется, — он пожал плечами. — Но она не станет меня убивать. Она хочет сохранить меня. А для этого нужно, чтобы я был жив. Некоторое время.

— Глеб Сергеевич, — Анфиса подошла к нему, села на корточки, заглянула в глаза. — Ты не можешь идти один. Это безумие.

— Я должен, — сказал он, и в его голосе впервые за долгое время появилась та самая сталь, которая когда-то вела его против Ярославского. — Я не помню, что она взяла. Но я чувствую, что там была... важная часть. Что-то, без чего я — не я. И если есть шанс вернуть это... — он замолчал. — Я должен попробовать.

Анфиса смотрела на него. Она видела, как он изменился за эти годы. Как из жёсткого, циничного следователя превратился в человека, способного на веру. И на отчаяние. И это отчаяние пугало её больше, чем любая магия.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Но я пойду с тобой.

— Нет.

— Я не буду мешать. Я буду ждать. Рядом. Если что-то пойдёт не так...

— Анфиса...

— Не спорь со мной, Глеб Сергеевич, — отрезала она. — Я твой партнёр. А партнёры не бросают друг друга. Даже когда один из них ведёт себя как идиот.

Он посмотрел на неё. Долго. Потом — усмехнулся. Уголком губ. Едва заметно.

— Хорошо, — сказал он. — Но если начнётся...

— Я знаю, что делать, — она встала. — Я всегда знаю, что делать. Это моя работа.

Полночь. Оранжерея особняка Воронцовых была пристроена к задней части дома — стеклянный купол, под которым даже зимой цвели розы. Не живые — хрустальные. Десятки, сотни роз, всех оттенков от прозрачного до кроваво-красного. Они не пахли. Они светились. Каждая — своим светом, слабым, пульсирующим, как сердцебиение.

Орлов стоял у входа. Один. Анфиса осталась за оградой, в тени старого дуба, готовая в любой момент вмешаться. Он чувствовал её присутствие — тёплое, живое, — и это придавало сил.

Двери оранжереи открылись. Вышла графиня. Она была в белом — длинном, струящемся, почти прозрачном. В свете хрустальных роз она казалась призраком. Или статуей. Или чем-то средним.

— Капитан, — сказала она. — Вы пришли.

— Вы обещали вернуть то, что я потерял.

— Обещала, — она кивнула. — Но сначала — один вопрос. Вы когда-нибудь задумывались, почему вы потеряли память? Не как — я знаю, как. Колокол. А почему именно вы? Почему не мадемуазель Ветрова? Почему не кто-то другой?

Орлов молчал.

— Потому что вы сами этого хотели, — сказала графиня. — Вы хотели забыть. Что-то, что было слишком больно. Что-то, что вы не могли вынести. Колокол — он не стирает всё подряд. Он стирает то, от чего вы хотите избавиться. То, что вы сами прячете от себя.

Она подошла ближе. В её руке что-то блеснуло. Маленький хрустальный флакон.

— Я нашла это у вас, — сказала она. — Когда вы были у меня в первый раз. Это — ваша память. Ваша боль. Ваша... — она улыбнулась, — ...ваша слабость. Я могу вернуть её. Или могу оставить себе. Выбор за вами.

Орлов смотрел на флакон. Внутри клубилось что-то тёмное, живое. Оно двигалось, переливалось, тянулось к нему — как растение тянется к свету. Он чувствовал его. Чувствовал, как оно зовёт. И в то же время — как оно пугает.

— Что там? — спросил он хрипло.

— Вы, — ответила графиня. — Настоящий. Без каркаса. Без брони. Без железной воли. Человек, который умел чувствовать. Который умел любить. Который умел бояться. — Она покачала флакон. — Тот, кем вы были до того, как сломали себя. И я предлагаю вам выбор, капитан. Вернуть это — и снова стать уязвимым. Или оставить мне — и остаться тем, кто вы есть. Сильным. Холодным. Непобедимым.

Она протянула флакон.

— Что выберете?

Орлов стоял, глядя на маленький хрустальный сосуд. Внутри него билось что-то живое. Что-то, что он когда-то потерял. Или — отдал. Он не помнил.

Он протянул руку.

И в этот момент за его спиной раздался голос.

— Не смей.

Он обернулся. Анфиса стояла в дверях оранжереи. Её лицо было бледным, но глаза горели.

— Не смей, Глеб Сергеевич. Она лжёт. Она всегда лжёт. То, что в этом флаконе — это не твоя память. Это твоя боль. Только боль. Она вырезала всё остальное. Всё хорошее. Всё, что делало тебя тобой.

Графиня усмехнулась.

— А вы уверены, мадемуазель?

— Я чувствую, — отрезала Анфиса. — Это мой дар. Помните? И я чувствую, что в этом флаконе нет ничего, кроме страха. И боли. И отчаяния. Если он вернёт это — он не станет прежним. Он просто... сломается.

Орлов замер. Рука его застыла в воздухе, в нескольких дюймах от флакона.

— Она права? — спросил он графиню.

Графиня молчала. Её улыбка поблекла. Впервые за всё время в её глазах мелькнуло что-то похожее на раздражение.

— Правда — это вопрос перспективы, — сказала она наконец.

— Нет, — Орлов опустил руку. — Правда — это когда не надо выбирать слова.

Он отступил на шаг.

— Я не возьму это. Ни сегодня. Никогда.

Графиня смотрела на него. Долго. Потом — вздохнула.

— Жаль, — сказала она. — Вы были бы прекрасным экспонатом.

Она подняла руку с флаконом. И разжала пальцы.

Хрусталь упал на каменный пол оранжереи. И разбился.

Тёмное содержимое брызнуло в стороны — и растворилось в воздухе, как дым. Орлов почувствовал, как что-то острое, холодное, резануло по сознанию — и исчезло. Навсегда.

Он смотрел на осколки. На то, что было его памятью. Его болью. Его прошлым. И чувствовал... ничего.