Евгений Фюжен – Хрустальный Шёпот (страница 5)

Пустоту. Но не ту, что была раньше. Не дыру. А просто — тишину. Как в комнате, где наконец-то выключили надоевший патефон.

— Идём, — сказал он Анфисе. — Нам здесь больше нечего делать.

Они вышли из оранжереи. Снег всё падал. Графиня осталась стоять среди своих хрустальных роз. Она смотрела им вслед, и на её лице было выражение, которое Орлов не смог бы описать. Что-то среднее между разочарованием и... надеждой?

— Капитан! — крикнула она вдруг. — Вы всё ещё не спросили о мальчике!

Орлов остановился.

— О каком мальчике?

Графиня улыбнулась. И в этой улыбке было столько холода, что даже снег, казалось, стал теплее.

— О том, который живёт в моём подвале. Которого вы ищете. Который всё ещё... — она сделала паузу, — ...двигается.

Она повернулась и ушла в оранжерею. Двери закрылись.

Орлов стоял, глядя на стеклянный купол. Внутри, среди хрустальных роз, двигались тени. Много теней. И одна из них — маленькая, детская — подошла к стеклу. Прижалась ладонями. И застыла.

— Мы вернёмся, — сказала Анфиса. — Завтра. С подкреплением.

— Завтра, — повторил Орлов.

Но он знал, что не сможет ждать. Потому что в этой маленькой тени, за стеклом, было что-то, что отзывалось в нём сильнее, чем любая память. Что-то, что не давало ему покоя.

Что-то, что он не мог забыть.

Даже если хотел.

Глава 4: Подвал графини

Они вернулись в Бюро на рассвете. Город ещё спал, укрытый снегом, и только редкие фонари горели на улицах, отбрасывая жёлтые пятна на белые сугробы. Орлов шёл молча, глядя себе под ноги. Анфиса — рядом, не пытаясь заговорить. Она чувствовала, что слова сейчас были бы лишними. Как соль на открытую рану.

В кабинете было холодно. Тимофей Семенович, дежуривший ночью, спал прямо за столом, уронив голову на раскрытую папку. Рядом с ним, на краю стола, сидел маленький домовой — тот самый, что когда-то был «консультантом» при КЧР, а теперь жил в Бюро на правах вольного жильца. Он посмотрел на вошедших, покачал головой — мохнатой, похожей на кочку, — и, не издав ни звука, спрыгнул на пол и скрылся в щели за шкафом.

— Он чувствует, — тихо сказала Анфиса. — Они все чувствуют. Что-то не так.

Орлов снял плащ. Повесил на гвоздь. Прошёл к столу. Сел. Взял перо. Повертел в пальцах. Отложил.

— Я ничего не чувствую, — сказал он. — И это... — он замолчал, подбирая слово. Не нашёл. — Это странно.

Анфиса села напротив. Она смотрела на него, и в её взгляде была та особая, тихая тревога, которую она научилась скрывать от посторонних, но не от него. Или — от себя.

— Ты отказался от своей памяти, — сказала она. — Не от боли. От всего. Ты сам это сделал. Своей волей. И теперь... — она запнулась.

— Теперь я — чистый лист, — закончил он. — Да?

— Нет, — она покачала головой. — Не чистый. Просто... другой. Как дерево, с которого срезали все ветки. Ствол остался. Корни остались. Но кроны больше нет. И неизвестно, что вырастет.

Орлов усмехнулся. Криво. Без тепла.

— Ты говоришь, как Марфа Тимофеевна.

— Марфа Тимофеевна — мудрая женщина.

— Мудрая, — согласился он. — И, как все мудрые люди, говорит загадками. — Он помолчал. — Что нам известно о мальчике?

Анфиса поняла, что разговор о памяти закончен. Отложен. До лучших времён. Или до худших. Она выпрямилась и перешла на деловой тон — тот самый, который они выработали за два года совместной работы.

— Я проверила архивы. В Петербурге за последние десять лет пропало без вести семеро детей в возрасте от семи до двенадцати лет. Мальчики и девочки. Все — из разных сословий. Все — с магическими способностями. Слабыми, но настоящими. Одного из них, мальчика по имени Михаил, сына прачки с Литейного, искали особенно долго. Мать приходила в полицию каждую неделю. Потом перестала. Умерла.

Она достала из папки пожелтевшую фотографию. На ней был изображён мальчик лет девяти, с серьёзным, не по-детски взрослым лицом и тёмными, внимательными глазами.

— Это он? — спросил Орлов.

— Не знаю. Но он был в списке. И его мать... — Анфиса помолчала. — Его мать перед смертью написала письмо. В Синод. Она утверждала, что её сын «не умер, а застыл». Что она слышит его голос. По ночам. Зовущий.

Орлов взял фотографию. Долго смотрел на детское лицо. Что-то шевельнулось в нём — глубоко, на самом дне. Не память. Что-то другое. Что-то, что было старше памяти.

— Сегодня ночью, — сказал он наконец. — Мы идём в особняк.

— Глеб Сергеевич...

— Я знаю, что ты скажешь. Что это опасно. Что нужно подготовиться. Что нужно задействовать людей. — Он поднял на неё глаза. — Но у нас нет времени. Графиня знает, что мы знаем. Она будет ждать. И она будет готова. Если мы придём через неделю — она подготовится. Если придём сегодня — у неё будет меньше времени.

— Или больше, — возразила Анфиса. — Она могла ждать нас прошлой ночью. Могла устроить засаду. Но не устроила. Почему?

Орлов не ответил. Он думал о том же. Графиня играла в свою игру. И в этой игре они были не просто фигурами. Они были... частью коллекции. Потенциальной. Она хотела, чтобы они пришли. Чтобы увидели. Чтобы поняли.

— Тогда тем более, — сказал он. — Если она хочет, чтобы мы пришли, — мы придём. Но не так, как она ожидает.

Подготовка заняла весь день. К вечеру в Бюро собрались все, кто был — шесть агентов, Тимофей Семенович, двое домовых, и даже старый знакомый — призрак девочки в старинном платье, который жил в подвале с незапамятных времён и иногда помогал, когда дело касалось чего-то совсем древнего.

План был прост. Орлов и Анфиса входят через главные ворота. Отвлекают графиню. В это время два агента — самые незаметные, из бывших воров, — проникают через оранжерею. Их задача — найти подвал и вывести мальчика. Если это возможно. Если он ещё жив.

— Это не сработает, — сказал Тимофей Семенович, когда план был изложен. — Слишком просто. Она ждёт именно этого.

— Знаю, — ответил Орлов. — Поэтому у нас есть второй план.

Он достал из сейфа свинцовый ларец. Тот самый, в котором когда-то хранился осколок обсидиана. Теперь ларец был пуст. Но не совсем.

— Что это? — спросила Анфиса.

— Осколок хрусталя, — сказал Орлов. — Тот, что я подобрал в оранжерее. Когда флакон разбился. Одна из капель попала на плащ. Я сохранил.

Он открыл ларец. На дне, на бархатной подкладке, лежала крошечная, почти невидимая крупинка. Она слабо светилась — холодным, белым светом.

— Это часть того, что было во флаконе, — сказал Орлов. — Моя память. Или её эхо. Я не знаю. Но если я прав, — она связана с графиней. Через неё я смогу её найти. Внутри. В её собственном пространстве.

— Ты хочешь использовать это как маяк, — поняла Анфиса.

— Да. Ты пойдёшь со мной. Будешь держать связь. Если я уйду слишком далеко — вытащишь.

Анфиса смотрела на него. В её глазах было что-то, чего он не видел раньше. Страх. И гордость. И — что-то ещё. Что-то, что она не решалась назвать.

— Хорошо, — сказала она. — Но если ты не вернёшься...

— Вернусь, — сказал он. — Я всегда возвращаюсь.

— Не всегда, — тихо ответила она. — Иногда ты оставляешь части себя. И не замечаешь этого.

Он посмотрел на неё. Долго. Потом — кивнул.

— Знаю, — сказал он. — Поэтому ты и нужна мне. Чтобы замечать.

Особняк Воронцовых ночью был ещё красивее, чем днём. Окна светились мягким, тёплым светом. Из оранжереи доносился слабый, мелодичный звон — хрустальные розы покачивались на невидимом ветру, и их лепестки касались друг друга, издавая тонкие, чистые звуки. Как будто дом дышал. Как будто он жил.

Орлов и Анфиса подошли к воротам. Лакей — тот же старик с лицом из выдубленной кожи — уже ждал. Он открыл калитку и поклонился.

— Её сиятельство просила проводить вас в подвал, — сказал он. — Она сказала, вы захотите увидеть мальчика.

Орлов переглянулся с Анфисой. Слишком просто. Слишком гладко. Но выбора не было.

Они вошли. Двор был пуст. Снег лежал нетронутым, и только их следы — две цепочки — тянулись от ворот к дому. Лакей вёл их через тёмные коридоры, мимо закрытых дверей, вниз по узкой каменной лестнице. Чем глубже они спускались, тем холоднее становился воздух. Но это был не зимний холод. Это был тот самый холод. Хрустальный.

В подвале было темно. Только слабый свет — тот же, что от роз, — просачивался сквозь щели в стенах. Лакей остановился перед массивной дубовой дверью, окованной железом.

— Здесь, — сказал он. — Её сиятельство просила передать, что вы можете оставаться сколько угодно. Она не будет мешать.