Евгений Фюжен – Хрустальный Шёпот (страница 3)

Графиня посмотрела на неё. Спокойно. Почти ласково.

— Милая, — сказала она. — Вы когда-нибудь задумывались, что такое жизнь? Это боль. Это страх. Это разочарование. Каждый день мы теряем что-то. Каждый день мы становимся чуть менее живыми. А я предлагаю выход. Я предлагаю остановиться. Навсегда. В самом лучшем, в самом ярком, в самом истинном моменте. — Она помолчала. — Разве это не милосердие?

— Это безумие, — прошептала Анфиса.

— Безумие? — Графиня усмехнулась. — Возможно. Но разве весь наш мир не безумен? Разве не безумие — рождаться, страдать и умирать, не оставив после себя ничего, кроме горстки праха? Я — художник. Я — творец. Я беру хаос и превращаю его в гармонию. Я беру жизнь и превращаю её в искусство.

Она сделала шаг к Анфисе, и та инстинктивно отступила.

— Вы ведь тоже художник, мадемуазель Ветрова. Вы чувствуете магию. Вы видите то, что скрыто от других. Разве вы не хотите сохранить это? Разве вы не хотите, чтобы то, что вы любите, осталось навсегда?

— Я хочу, чтобы это жило, — ответила Анфиса. — А не стояло в вашем музее.

Графиня покачала головой.

— Жизнь — это движение. А движение — это несовершенство. Я предлагаю покой. Идеальный покой. Вы просто не понимаете.

Она отвернулась и подошла к окну. За стеклом кружился снег — крупный, пушистый, он падал медленно, как в замедленной съёмке. Графиня смотрела на него, и её профиль — точеный, античный, — казался вырезанным из того же хрусталя, что и её коллекция.

— Варвара пришла ко мне сама, — сказала она, не оборачиваясь. — Она устала. Устала от боли, от страха, от несовершенства. Она хотела остановиться. И я дала ей эту возможность. Она была счастлива. В последний момент. Вы видели её лицо. Вы видели этот восторг?

Орлов молчал. Он видел. И это было самое страшное.

— Вы лжёте, — сказала Анфиса. — Она не хотела умирать. Она хотела жить. Она танцевала. Она говорила с чем-то. С кем-то. Она не была сломлена.

Графиня обернулась. Её глаза сузились.

— Откуда вы знаете?

— Я чувствую, — ответила Анфиса. — Это мой дар. Я чувствую то, что осталось. И то, что осталось от Варвары, — это не покой. Это крик. Это попытка вырваться. Вы не сохранили её. Вы её запечатали.

В комнате повисла тишина. Даже музыка — клавесин, доносившийся из соседней комнаты, — смолкла, словно музыкант прислушивался к разговору.

Графиня смотрела на Анфису долго, не мигая. Потом её лицо снова приняло прежнее, благодушное выражение.

— Вы ошибаетесь, — сказала она мягко. — Но я не буду спорить. Вы ещё молоды. Вы поймёте. Со временем. — Она повернулась к Орлову. — Капитан, я слышала, вы потеряли память. Часть её, во всяком случае. Это... печально. Но и... интересно.

Орлов напрягся.

— Что вы имеете в виду?

— Я коллекционирую не только прекрасные моменты, — сказала графиня. — Я коллекционирую и утраты. Люди, потерявшие что-то важное, становятся... особенными. Их души обнажаются. Они видят мир иначе. Они становятся... чище. — Она улыбнулась. — Вам идёт эта потеря, капитан. Она делает вас... красивее.

Орлов почувствовал, как что-то холодное коснулось его сознания. Лёгкое, как прикосновение пера. Он мотнул головой, отгоняя наваждение.

— Я не собираюсь становиться частью вашей коллекции, — сказал он.

— Все так говорят, — ответила графиня. — В начале.

Она подошла к нему вплотную. Так близко, что он почувствовал запах её духов — не цветочный, не пряный, а какой-то странный, похожий на запах старого лака и пыли. Как в музее.

— Вы знаете, что я вижу, когда смотрю на вас? — спросила она тихо. — Я вижу человека, который уже наполовину застыл. Ваша память тает. Ваши чувства притупляются. Ваша воля — это единственное, что вас ещё держит. Но воля — это не жизнь, капитан. Это каркас. А каркас без плоти — это... — она обвела рукой комнату, — ...это музей. Прекрасный. И мёртвый.

Она отступила.

— Я не враг вам, капитан. И вам, мадемуазель. Я предлагаю вам то, что предлагала Варваре. Остановку. Покой. Вечность. Подумайте об этом.

Она позвонила в серебряный колокольчик. В дверях появился тот же лакей.

— Проводите гостей.

Орлов и Анфиса вышли из гостиной. Уже на лестнице, спускаясь по кровавому ковру, Анфиса схватила Орлова за руку.

— Она опаснее всех, кого мы знали, — прошептала она. — Ярославский хотел порядка. Смирнов хотел контроля. А она... она хочет красоты. И это самое страшное, потому что красота не знает границ. Красота — это оправдание для всего. Для любого зверства.

Орлов молчал. Он думал о том, что сказала графиня. О том, что он уже наполовину застыл. И о том, что в её словах была правда — больше правды, чем ему хотелось бы.

Они вышли на улицу. Снег всё падал, укрывая город белым, чистым покрывалом. И в этом снежном безмолвии Орлов вдруг отчётливо понял: они только что побывали в логове зверя. И зверь этот не рычал, не нападал. Он улыбался. И приглашал в гости.

— Что будем делать? — спросила Анфиса.

Орлов посмотрел на особняк. В окне второго этажа горел свет. Графиня стояла там, глядя на улицу. Она не пряталась. Она ждала.

— Будем искать то, что она прячет, — сказал он. — Хрустального мальчика.

Глава 3: Хрустальный мальчик

Бюро встретило их запахом старой бумаги, воска и слабого, но настойчивого аромата полыни — Анфиса жгла её в плошке, чтобы «очистить воздух после визита к графине». Орлов снял плащ, повесил его на гвоздь у двери и прошёл в свой кабинет, не зажигая лампы. Сел в кресло. Закрыл глаза.

В голове было пусто. Не спокойно — именно пусто. Как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Он знал, что там что-то было. Помнил очертания. Но сами предметы — исчезли.

Варвара Ланская. Балерина. Хрусталь. Он прокручивал в уме слова графини, и они отзывались в нём странным, болезненным эхом. «Вы уже наполовину застыли». Он не хотел признавать, что это правда. Но где-то на дне сознания, в тёмном, илистом слое, куда он старался не заглядывать, уже поселился холод. Тот самый, что исходил от обсидиана. Тот самый, что остался после Колокола.

Он открыл глаза. На столе лежал конверт. Без штемпеля, без адреса. Просто его имя, выведенное тонким, каллиграфическим почерком. Чернила — фиолетовые, с лёгким блеском. Он не помнил, чтобы этот конверт кто-то приносил. Но он лежал здесь. Ждал.

Орлов взял его, повертел в руках. Бумага была плотной, дорогой, с водяным знаком — роза. Он сломал печать. Внутри — один листок. Тот же почерк.

«Капитан, я забыла упомянуть. У меня есть то, что принадлежит вам. Нечто, что вы потеряли. Приходите. Одна. Сегодня в полночь. Я буду ждать у оранжереи. — Е.»

Он скомкал листок. Сердце — то, что от него осталось, — стукнуло чаще. Это была ловушка. Очевидная, наглая, почти оскорбительная в своей простоте. Но в ней было то, что цепляло. «То, что принадлежит вам». Что она могла иметь в виду?

Он не сказал Анфисе. Она бы запретила. Или пошла бы с ним. Или придумала бы что-то разумное, взвешенное, правильное. А ему сейчас не нужен был разум. Ему нужно было понять, что происходит с его памятью. Потому что с каждым днём дыра в груди становилась всё больше, и он боялся, что однажды заглянет в неё — и не увидит дна.

Анфиса в это время была в подвале. Там, среди стеллажей с артефактами и шкафов с папками, она расстелила на столе чистый холст и разложила перед собой хрустальные осколки, найденные под ногами балерины. Пять штук. Мелкие, как крупинки соли. В каждом — отблеск.

Она зажгла свечу. Не газовую лампу — живую, восковую, купленную у старухи на Сенной. Такие свечи горели ровнее и, по словам Марфы Тимофеевны, «не мешали духам говорить». Анфиса сняла перчатки. Её пальцы коснулись осколков — осторожно, как касаются век спящего.

Сначала — ничего. Пустота. Холод. Она уже знала этот холод. Он был везде, где побывала графиня. Но она не отступала. Она дышала. Медленно, глубоко, как учила Марфа. Вдох — на четыре счёта. Задержка — на четыре. Выдох — на восемь. И с каждым выдохом она погружалась глубже. В хрусталь. В память.

И память открылась.

Она увидела зал. Огромный, с зеркалами в золочёных рамах, с люстрой из хрусталя, которая казалась живой — она дышала, переливалась, двигалась, хотя в зале не было ветра. Играл оркестр. Что-то медленное, вальсовое. И в центре зала танцевала Варвара.

Она не танцевала — она говорила. Телом. Руками. Взглядом. Каждое движение было словом, каждая поза — фразой. Она рассказывала историю. О чём-то, что было давно. О чём-то, что болело. Анфиса чувствовала это — как чувствовала всё, что касалось живых существ. В танце Варвары была тоска. И надежда. И страх. И любовь.

А потом появилась графиня. Она вышла из-за колонны, одетая в чёрное, с веером из страусиных перьев. Она смотрела на Варвару, и её лицо — в этом воспоминании — было не благодушным, а жадным. Голодным. Так смотрит коллекционер на редкую бабочку, которую хочет наколоть на булавку.

Она что-то сказала Варваре. Анфиса не слышала слов — только движение губ. Но она почувствовала, как Варвара вздрогнула. Как её танец сбился. Как на лице появилось выражение — не восторга, а ужаса. Она сделала шаг назад. Потом ещё один. И тогда графиня подняла руку.

В её ладони был хрусталь. Маленький, с ноготь. Он засветился — холодным, белым светом. И Варвара закричала. Анфиса не слышала крика — но видела его. В том, как раскрылся рот. В том, как напряглись мышцы шеи. В том, как пальцы вцепились в воздух, пытаясь ухватиться за что-то, чего уже не было.