Евгений Ельцин – Возрождённый (страница 2)

Убегая, сложно разглядывать того, кто хочет тебя растерзать. Но мельком брошенный взгляд через плечо врезался в память чётким, как наяву, кошмаром. Тварь походила на трёхметровую гориллу, но лишённую всего — шкуры, шерсти, самой плоти. Её тело было сплошным клубком окровавленных, дёргающихся мышц, с которых при каждом чудовищном шаге хлестала и брызгала в стороны тёмная, почти чёрная кровь.

И вот, когда тварь, казалось, собралась с силами для решающего рывка, произошло нечто, переломившее ход погони.

Из калитки одного из домов вышла женщина. Она выглядела сонной и раздражённой — должно быть, шум разбудил её. Она даже не сразу увидела нас, лишь нахмурилась, пытаясь что-то крикнуть мне вслед, вероятно, ругательство или вопрос.

Но её голос так и не прозвучал.

Всё внимание чудовища — вся его слепая, неумолимая ярость — мгновенно переключилась на новый, куда более лёгкий раздражитель. Его массивная голова повернулась с почти механической чёткостью.

Она не успела даже понять, что происходит. Огромная, окровавленная лапища со всей чудовищной силой обрушилась на неё сверху.

Не было крика. Был лишь один короткий, влажный, отвратительный хлопок — звук лопнувшего арбуза, смешанный с хрустом костей.

Там, где только что стоял человек, теперь было лишь алое месиво, бесформенное и растекающееся по асфальту.

Что-то тёплое и липкое с силой шлёпнулось мне между лопаток, заставив вздрогнуть. Я не оборачивался. Не думал. Лишь инстинктивно, с новым приливом животного ужаса, рванул вперёд, чувствуя, как по спине растекается чужая кровь.

И словно этот жуткий толчок вышиб меня из кошмара. Оглушительная тишина сменилась рёвом моторов и гудками клаксонов. Я вынесся на залитую светом фар многополосную дорогу, едва не угодив под колёса грузовика.

Меня резко дёрнули за шиворот, отшвырнув на тротуар. Перед глазами запрыгали разноцветные пятна. Это был Сашка — запыхавшийся, бледный, но успевший подоспеть в последний миг.

— Ты совсем охренел?! — его голос пробивался сквозь шум улицы.

Я, ещё не пришедший в себя, инстинктивно обернулся туда, откуда бежал, ожидая увидеть погоню, разруху и кровь.

Но там… там ничего не было.

Бурлила обычная ночная жизнь. Люди шли по своим делам, смеялись, светились витрины, мирно горели фонари. Ничего. Словно и не было ни чудовища, ни того адского рёва, ни той самой женщины…

— Слава богу! — вырвалось у меня хрипло, и я чуть не рухнул на колени, опираясь о собственные бедра и пытаясь отдышаться.

Сашка схватил меня за плечи, его пальцы впивались в кожу почти болезненно. Его лицо было искажено не ушедшей паникой, а новой, леденящей истерикой.

— Что это было, чёрт возьми?! — его голос срывался на визгливый шёпот. — Ты как? И куда она подевалась, эта тварь? Её просто… нет!

— Я… я не знаю, — я мотал головой, сам не в силах поверить в происходящее. Голос звучал глухо и отчуждённо, будто чужой. — Она… она гналась. Потом… кто-то вышел. И… лёгкий толчок в спину. И я просто… бежал. Без оглядки.

Мы стояли так ещё несколько минут, пока наше дыхание не перестало рвать грудь на части. Не говоря ни слова, мы поплёлись по направлению к дому. Мы шли молча, и только наше оглушённое молчание кричало о том кошмаре, свидетелями которого мы только что стали. Обычные звуки города — смех из кафе, музыка из машин — казались нам теперь призрачными и чужими.

Мы уже почти дошли до нашего дома, когда Сашка внезапно остановился, заставив и меня замереть на месте. Он посмотрел на меня широко раскрытыми глазами, в которых плескалась неподдельная, детская растерянность.

— Слушай… а это всё… это правда было? — он проглотил комок в горле. — Или… или нам что-то подсыпали в ту самую «Колу»? Может, это галлюцинации?

Я вздохнул, чувствуя, как адреналиновая дрожь наконец начинает отпускать, сменяясь свинцовой усталостью. Похлопал его по плечу, стараясь казаться куда спокойнее, чем был на самом деле.

— Сань, я не знаю, что это было. Выглядело чертовски убедительно, — я нервно усмехнулся. — Но сейчас это уже не важно. Всё позади. Давай просто дойдём, рухнем на кровати и вырубимся. Утром голова будет яснее — разберёмся. Может, и правда в той газировке было что-то не то.

Мои слова звучали обнадёживающе, но где-то в глубине души я уже знал, что утро не принесёт ответов. А лишь станет началом чего-то нового и куда более страшного.

Мы молча пожали руки — нашим особым, братским рукопожатием, — и разошлись по своим квартирам.

В квартире пахло сном и тишиной. Мама уже спала, и я на цыпочках, как вор, пробирался, чуть дыша, в свою комнату, стараясь не скрипеть дверьми.

И тут мой взгляд упал на футболку. В тусклом свете включенного фонарика на телефоне на ткани отчётливо проступили тёмные, почти чёрные разводы и одно большое пятно, липкое и уже подсохшее. Я замер.

Неужели… кровь? Та самая?

Мысль не успела оформиться. Из темноты за окном на меня уставилась пара горящих красных глаз. Ледяная волна прокатилась по телу, сжимая горло. Я попытался закричать, но не смог издать ни звука.

Сознание выключилось, словно кто-то щёлкнул выключателем. И теперь лишь одному Богу известно, что ждало меня по ту сторону этого беспробудного, не по своей воле наступившего забытья.

Я приходил в сознание медленно, сквозь густой туман глубокого сна.

Первым меня встретил запах. Непривычный, терпкий и пыльный, с нотками старого дерева и чего-то ещё, сладковатого и гнилостного. Он висел в воздухе, густой и осязаемый.

Сквозь сомкнутые веки пробивался тусклый, тёплый свет. Он был каким-то… другим. Не резким люминесцентным светом уличного фонаря, пробивающимся в щели между шторами, а мягким, дрожащим, живым. Он напоминал свет свечи или камина — такой уютный и знакомый, что на мгновение мне стало спокойно.

Покой длился ровно до того момента, пока я не услышал скрип.

Тихий, протяжный, будто кто-то наступает на старую, прохудившуюся половицу. Сердце замерло. В панельной хрущёвке, залитой линолеумом, нечему было так скрипеть.

Звук повторился. Ближе. Чёткий, неоспоримый. Ледяные пальцы страха сжали моё горло, не давая вдохнуть. Я зажмурился, бессмысленно пытаясь спрятаться от надвигающейся беды под тонким одеялом, съёжившись в тугой, беспомощный клубок.

Но что-то сильнее ужаса — первобытное любопытство или отчаяние загнанного зверя — заставило меня приоткрыть один глаз, а затем и второй.

И я успел.

Прямо перед кроватью, застыв в неестественной, вычурной позе, сидел кто-то. Нет, не сидел — извивался. Его силуэт, чёрный на фоне дрожащего свечного света, медленно, почти гипнотически, полз в мою сторону. Каждое его движение сопровождалось тем самым сухим, кошмарным скрипом, будто скрипели не полы, а его собственные суставы.

Мой взгляд, выскользнув из-под одеяла, метнулся по сторонам — и застыл в ужасе.

Я был не в своей комнате. Я лежал в центре огромной, тонущей во мраке опочивальни. Потолок где-то терялся в тенях, а воздух был густым и спёртым, пахнущим воском, пылью и временем.

Подо мной простиралась не моя узкая кровать, а монументальное ложе с гнутыми ножками и высокой спинкой, вырезанной из тёмного, почти чёрного дерева. Она напоминала погребальные дроги какого-нибудь забытого короля.

Единственные источники света — две массивные свечи в причудливых канделябрах на прикроватных тумбах — отбрасывали на стены гигантские, пляшущие тени. Их неровный свет выхватывал из тьмы обрывки гобеленов, смутные очертания мебели и то самое существо, что медленно ползло по шелковому покрывалу ко мне. Я замер, пытаясь вдохнуть, но воздух застрял где-то в груди. Существо медленно выплывало из тени, и его силуэт начал обретать черты.

Сначала я различил очертания — извивающиеся, но… женственные. Длинные чёрные волосы, уложенные в аккуратное каре, спадали на лицо, скрывая его. Она — это была именно она — двигалась с противоестественной, паучьей грацией, не поднимая головы. Её плечи работали странно, будто вывихнутые, двигаясь не в такт остальному телу, а по своей собственной, жуткой траектории.

Это была не просто полуобнажённая девушка. Это была пародия на неё, мерзкая кукла, собранная из знакомых частей, но лишённая чего-то главного — души, тепла, жизни. И от этого зрелища, от этой немой, ползущей пантомимы, по спине бежали ледяные мурашки. Я знал одно — здесь всё было неправильно. Всё было опасно.

Она была уже так близко, что я чувствовал исходящий от неё затхлый, холодный воздух. Инстинкт самосохранения вырвал меня из оцепенения. Я резко откатился к изголовью, поднявшись на колени, и выставил вперёд сжатые кулаки — жалкая попытка защититься.

И в этот момент я разглядел это.

Из её живота, чуть ниже груди, торчал обломок чего-то деревянного. Тёмного, грубого, с занозами. Он впился в плоть, будто её насадили на кол, но она… жила и двигалась дальше. Эта деталь была настолько чужеродной, настолько неправильной для стройного, почти хрупкого на вид тела, что мозг отказывался это складывать в одну картину.

Её медлительность была невыносима. Она растягивала каждый момент, давая прочувствовать всю гамму ужаса — от леденящего страха до тошнотворного любопытства. В голове проносились обрывки панических мыслей, каждая мрачнее предыдущей. Это была ловушка. Игры. Нечто гораздо худшее, чем простая смерть.