Евгений Дьяков – Сны Карадага (страница 6)

— Я учёный, — усмехнулся Полуботко. — Мне нужны доказательства. И вчера я их получил.

Они помолчали.

— Вы боитесь? — спросила Алиса.

— Чего?

— Что оно вернётся.

Полуботко посмотрел на свою левую руку, где под рукавом скрывалась чешуйка.

— Раньше боялся. А теперь… не знаю. Оно не злое. Оно просто другое. Как… как море. Разве море злое?

— Море не злое, — согласилась Алиса. — Но утонуть в нём можно.

— Я не утону, — сказал Полуботко. И добавил тихо: — Теперь я свой.

Она кивнула, будто понимала больше, чем говорила.

Автобус ушёл. Полуботко долго стоял на остановке, глядя вслед.

***

Варвара Трофимовна сидела на крыльце, вязала что-то длинное и тёмное.

— Молоко есть? — спросил Полуботко, подходя.

— Есть. Проходи.

Он присел на скамейку. Зозуля принесла полную банку, поставила рядом.

— Ты теперь не до конца человек, — сказала она, не глядя на него. — Будешь слышать его всегда. Чувствовать. Но ты не один такой. Их много было — тех, кто заглянул.

— И что с ними стало?

— Кто сошёл с ума, кто ушёл в горы, кто просто жил, как все, но знал. — Она пожала плечами. — Ты сам выбирай.

Она перекрестила его.

— Иди, Лев Григорьевич. Живи.

Вечером Полуботко сидел на веранде, пил чай и смотрел на море. Луна светила ярко, дорожка тянулась от берега до самого горизонта. И в этой дорожке кто-то плыл. Большой. Медленный. Чёрный на серебре.

Существо подняло голову над водой. Глаза — чёрные, пустые, но теперь Полуботко знал, что в этой пустоте есть что-то ещё. Не злоба. Не любовь. Просто древность. Просто знание. Просто присутствие.

Он поднял кружку, будто приветствуя старого знакомого.

Существо мигнуло — раз, другой. И ушло под воду.

Полуботко сделал глоток и замер.

Чай был безвкусным. Совершенно. Как вода из-под крана. Он понюхал кружку — никакого аромата. Только запах моря, водорослей и собственной руки, которая вдруг показалась ему чужой, незнакомой.

Он поставил кружку на стол, поднёс левую руку к лицу. Чешуйка стала больше. Она поблёскивала в темноте.

— Чушь, — сказал он вслух. — Показалось.

Но он знал, что не показалось.

Где-то внутри, в самой глубине его существа, пульсировал слабый, холодный ритм. В такт тому, древнему сердцу, что спало в Чёрной горе. Ритм был едва уловим, но стоило прислушаться — он становился отчётливее, настойчивее.

Полуботко закрыл глаза.

Он слышал море. Слышал ветер. Слышал, как где-то вдалеке лает собака и перекликаются запоздалые туристы. Обычные звуки обычного вечера.

Но сквозь них, сквозь всё, пробивался тот самый звук. Тонкий, высокий, почти на грани слышимости. Он шёл отовсюду и ниоткуда. И в этом звуке угадывалось что-то похожее на голос.

Не слова. Просто знание:

«Ты мой. Ты всегда будешь мой. Мы — соседи».

Море было спокойным. Гора чернела на фоне звёздного неба. Обычный крымский вечер.

Он взял кружку, допил безвкусный чай, поднялся и пошёл в дом. На столе лежало недописанное письмо Алисе, где он обещал, что всё будет хорошо. Он посмотрел на него, хотел что-то добавить, но вместо этого просто положил сверху свою левую руку. Чешуйка в тусклом свете настольной лампы казалась почти незаметной.

Завтра надо будет сходить к Зозулихе. И Мише помочь с мотором — он там что-то опять сломал. И Аркадию Моисеевичу предисловие написать для его будущей книги.

Жизнь продолжалась.

Полуботко лёг на кровать, закрыл глаза. Ритм внутри не исчезал. Он стал тише, но не пропал совсем. Теперь он будет всегда.

А Чёрная гора спала, видя свои древние сны. Или не спала — ждала.

Когда придёт время.

Он больше не был просто человеком. Он был частью этого ожидания. Частью соседства.

Навсегда.

ДОЛИНА

Пролог

1894. Землетрясение

Гора вздохнула.

Старый Ибрагим, пастух из деревни Фуна, сидел на камне у своего шалаша и смотрел на вершину. Вечер был тихий, даже слишком. Обычно в это время ветер шевелил траву, гнал по небу облака, но сегодня всё замерло. Овцы, сбившись в кучу, прижимались друг к другу. Даже цикады молчали.

— Не к добру, — пробормотал старик.

Он хотел подняться, загнать овец, но в этот момент земля дрогнула.

Сначала слабо, будто где-то далеко проехал обоз. Потом сильнее. Ибрагим вскочил, но ноги не слушались. Он смотрел, как гора — его гора, которую он знал с детства — начинает шевелиться. Из глубины, из самой утробы, доносился гул — низкий, тягучий, похожий на стон.

Огромный каменный блок, тот самый, что веками торчал над склоном, вдруг покачнулся. Медленно, величественно, как живой, он оторвался от скалы и поплыл вниз.

— Аллах всемогущий… — выдохнул Ибрагим.

Камень летел долго. Сначала молча, потом с нарастающим гулом. Он нёсся прямо на деревню, на маленькие домики, на людей, которые выбегали на улицу с криками.

Удар был страшным.

Земля содрогнулась так, что Ибрагим упал. Пыль поднялась до неба, заслонила солнце, запахло серой и горелым камнем. Когда она осела, на месте нескольких домов лежали камни. Но, как потом рассказывали, случилось чудо — многотонные глыбы буквально рикошетили от земли и пролетали над постройками, не задевая их. Разрушено было всего четыре дома.

Ибрагим встал на колени и долго смотрел на гору.

А потом он увидел тень.

На облаках, что сгустились над вершиной, появилась огромная фигура. Она не была похожа на человека. У неё не было лица, но Ибрагим знал: она смотрит на него. Она шевелилась, двигалась, будто живая, и вокруг неё переливалось радужное сияние. Кто-то из крестьян закричал, показывая пальцем. Кто-то упал ниц.

— Духи горы, — зашептали старухи. — Они вышли посмотреть на разрушение.

Ибрагим молчал. Он знал, что это — не духи. Это была его собственная тень, отражённая в облаках заходящим солнцем. Он слышал об этом явлении от деда. Но почему-то сейчас, глядя на эту гигантскую фигуру, парящую в небе, он чувствовал не объяснение, а страх. Потому что тень не повторяла его движений. Она жила своей жизнью.

Фигура смотрела прямо на него.

— Гора проснулась, — сказал он вслух. — И она будет помнить.