Евгений Дьяков – Сны Карадага (страница 3)

— Вы не помрёте, — пообещал Полуботко. — Вы бессмертный, как все старые экскурсоводы. Миша, через час чтобы мотор работал. Идём на обход.

Аркадий Моисеевич ушёл, но перед уходом обернулся:

— Лев Григорьевич! А девушку эту я вам всё равно покажу. Вы только посмотрите на неё — сами поймёте, что не врёт.

— Ладно, — буркнул Полуботко. — Посмотрим.

Он зашагал обратно к станции, чувствуя спиной довольный взгляд краеведа.

***

Вечером Полуботко вспомнил, что у него кончилось молоко. Он брал его только у Варвары Трофимовны Зозули, жившей в домике на краю Курортного, у самого подножия горы.

Он взял пустую банку и побрёл по тропинке вдоль моря.

Вечер опускался на посёлок медленно. Солнце уже клонилось к закату, но камни ещё держали дневной жар. Море было гладким, маслянистым, без единой морщинки. Домик Зозули стоял на самом берегу — приземистый, сложенный из ракушечника, с покосившимся крыльцом. Вокруг бродили куры, пахло навозом, травой и ещё чем-то горьковато-сладким — Варвара Трофимовна заваривала какие-то свои снадобья.

Полуботко толкнул калитку. Из пристройки вышла сама хозяйка — сухая, жилистая, в длинной тёмной юбке и фуфайке, несмотря на жару. Платок низко надвинут на лоб, глаза смотрят остро, цепко.

— Здравствуйте, Варвара Трофимовна.

— Здравствуй, Лев Григорьевич. За молоком?

— За ним.

Зозуля взяла банку, скрылась в пристройке. Полуботко остался ждать на крыльце. Варвара Трофимовна вышла, протянула полную банку.

— Держи. Парное.

Полуботко полез за деньгами, но она остановила его жестом.

— Потом сочтёмся. Посиди-ка, Лев Григорьевич. Разговор есть.

Она тяжело опустилась на скамейку рядом с крыльцом. Полуботко, чуть удивлённый, присел на край. Зозуля смотрела не на него — на море, на гору, чернеющую в вечернем свете.

— Глянь-ка на гору, — сказала она негромко. — Видишь чего?

Полуботко послушно посмотрел. Гора как гора. Чёрная, массивная, с рыжими проплешинами осыпей. Но, приглядевшись, он вдруг заметил: над гребнем, там, где камень переходил в небо, висело едва уловимое зеленоватое свечение. Не свет, нет — так, отсвет, дрожание воздуха. Будто там, внутри, кто-то зажёг слабую лампу.

— Что это? — спросил он, сам не зная, кого спрашивает.

— Гора светится, — просто ответила Варвара Трофимовна. — Редко, но бывает. Я уж три раза на своём веку видала.

Она помолчала, потом заговорила снова — негромко, будто сама с собой:

— В первый раз я маленькая была. Мать меня за руку держала, показала: гляди, дочка, запоминай. Это было в двадцать первом, аккурат когда красные солдат присылали того гада ловить. Не поймали, конечно. А гора светилась потом три ночи.

— Какого гада? — спросил Полуботко.

— Не знаю. — Зозуля покачала головой. — Может, и не гада вовсе. Но с той поры, как она светится — жди беды.

Она помолчала, потом продолжала:

— Потом, уже после войны. В пятьдесят втором. Писатель один приезжий, Иванов, рассказывал потом — он змея видал. Своими глазами. И гора тогда тоже светилась. Я сама не видала, люди говорили.

Она повернулась к Полуботко, посмотрела в упор:

— А в девяносто первом уже и сама видела. И свет, и… другое. Тогда дельфины дохли, ты, поди, знаешь. Учёные ваши записывали.

Полуботко знал. Он тогда ещё в Ленинграде учился, но про случай на Карадаге читал. Странные были смерти — не сети, не браконьеры, не болезни. Словно кто-то большой и сильный играл дельфинами, как кот мышатами.

— Вы к чему это, Варвара Трофимовна? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— А к тому, Лев Григорьевич, что срок подходит. — Зозулиха покачала головой. — Гора светится — значит, просыпается. А коли проснётся — оно наружу пойдёт.

— Кто — оно?

Зозуля посмотрела на него с лёгкой усмешкой:

— Ты ж учёный, сам знаешь. Змей наш карадагский. Только он не змей вовсе. И не в море живёт. Море так, выход, один из многих. А сам он — в горе спит. Всегда там спал, с тех пор как гора эта поднялась. И сейчас спит. А проснётся — выйдет.

— Выйдет? — переспросил Полуботко. — Куда?

— А куда захочет, — пожала плечами Зозуля. — Ему выход искать не надо. Он сам себе выход. Где захочет, там и выйдет.

Она поднялась со скамейки, взяла банку, поставила ему на колени.

— Иди, Лев Григорьевич. Молоко пей, пока парное. И слушай, что тебе старые бабки говорят. Не всё в ваших книгах написано, чего под землёй творится.

Полуботко поднялся. Хотел сказать что-то, возразить, но бабка уже скрылась в пристройке, плотно притворив за собой дверь.

Он постоял минуту, глядя на закрытую дверь, потом медленно пошёл обратно. На полпути обернулся. Домик стоял на берегу, тёмный, приземистый, с единственным жёлтым огоньком в окне. А над горой всё так же висело слабое зеленоватое свечение. Или уже нет?

— Зозулиха, — буркнул он себе под нос. — Накаркает ещё…

Он помотал головой и зашагал дальше. Банка с молоком тяжело оттягивала руку. Сквозь стекло чувствовалось тепло — парное, ещё не остыло.

В ушах всё ещё звучал ровный голос Варвары Трофимовны: «Море так, выход, один из многих. А сам он — в горе спит».

Чушь какая, подумал Полуботко. Бабкины сказки. От нечего делать человек легенды пересказывает, а я, как дурак, слушаю.

Но зеленоватое свечение над горой упрямо стояло перед глазами, и от этого никуда было не деться.

Глава 3

На следующее утро всё пошло кувырком.

Полуботко ещё не успел заварить чай, когда за окном затарахтел гаечный ключ — на этот раз как-то особенно отчаянно.

— Лев Григорьевич! — донеслось с причала. — Идите скорей! Дельфина прибило! Страшное дело!

Полуботко вздохнул, сунул ноги в туфли и вышел.

Миша стоял у кромки воды и молча смотрел вниз. Лицо у него было растерянное, даже испуганное — таким Полуботко его ещё не видел.

— Гляньте, — сказал он тихо и показал рукой.

На гальке, у самой воды, лежал дельфин. Крупная афалина, метра два, не меньше. И у неё не было половины брюха.

Выглядело всё так, будто кто-то огромный и сильный одним движением вырвал кусок мяса вместе с рёбрами. Края раны рваные, рёбра торчат наружу, сломанные, а не перекушенные. Крови почти нет — значит, случилось не здесь, прибило уже мёртвого.

Полуботко присел на корточки, всмотрелся. Такого он не видел за все двадцать лет. Не сети — края рваные, будто кто-то вырвал кусок силой. Не винт лодки — слишком крупный разрыв. Он мысленно перебрал всех крупных хищников Чёрного моря — и понял, что перебирать некого. Катран слишком мал, дельфины на своих не нападают. Получалось, что в Чёрном море просто нет животного, способного оставить такую рану.

— Это не акула, — сказал он вслух, сам не ожидая от себя этих слов.

Миша перестал перебирать детали и поднял голову.

— А кто?

Полуботко не ответил. Достал телефон, начал фотографировать. Миша стоял рядом, переминался с ноги на ногу, потом быстро перекрестился — почти незаметно, украдкой. Полуботко заметил, но ничего не сказал.

— И что теперь?

— Не знаю, — повторил Полуботко. — Надо брать пробы. И звонить в Симферополь.

— Поверят?

— Нет.