Евгений Дьяков – Сны Карадага (страница 2)

Экскурсия длилась полтора часа. Всё было на месте. Она просто не помнила, как сошла на берег.

Рядом на скамейке лежал её скетчбук — она помнила, что взяла его с собой, хотела рисовать скалы. Алиса протянула руку, взяла, открыла.

И замерла.

На первом листе, там, где ещё утром был чистый ватман, — рисунок. Карадаг. Золотые ворота. А из воды, у подножия скалы, торчало нечто. Длинное, тёмное, уходящее в глубину. И там, где должны были быть глаза, — пустота. Две пустоты, которые смотрели.

Алиса провела пальцем по карандашным линиям. Грифель крошился — свежий рисунок. Её стиль. Её рука. Но она не помнила, чтобы рисовала.

Перевернула страницу — дальше были чистые листы. Только этот, первый.

Алиса закрыла скетчбук, сунула его под мышку и встала. И тут ощутила, что в кармашке шортов, там, где утром лежала пятирублёвка, снова что-то есть. Мокрое.

Она сунула руку в карман. Пятирублёвка. Та самая, которую она бросила в арке.

Алиса перевернула её. На металле проступали странные разводы — не царапины, нет, что-то другое. Будто кто-то очень маленький и очень терпеливый выводил на гладкой поверхности узор. Мелкие концентрические бороздки, уходящие к краю, как годовые кольца на срезе дерева.

Она сунула монету обратно в карман и пошла по набережной… В голове гудело, в ушах всё ещё стоял тот звук — высокий, невыносимый, чужой.

Алиса почти дошла до поворота к дому, где снимала комнату, когда навстречу вышел невысокий пожилой мужчина в панаме.

— Барышня! — окликнул он. — А я вас ищу! Вы где были? Я к вам заходил, а хозяйка сказала, вы на катере. Ну как? Удачно сходили?

— Не знаю, — ответила Алиса. Голос был чужим. — Я… я ничего не помню.

Мужчина подошёл ближе, заглянул в лицо.

— Что-то неважно выглядите. Солнце? Перегрелись?

— Не знаю, — повторила Алиса. — Я… мне показалось, что я была где-то ещё. Не на катере.

— Где?

— Не помню. — Она потрясла головой и вдруг вспомнила: — Вы… вы Аркадий Моисеевич? Хозяйка говорила, вы краевед.

— Он самый, — мужчина приподнял панаму. — Аркадий Моисеевич Цигель. К вашим услугам. А вы, стало быть, Алиса? Та самая художница из Москвы?

Алиса кивнула, открыла скетчбук, показала рисунок.

— Это… это я нарисовала. Только не помню как.

Аркадий Моисеевич взял скетчбук в руки, долго смотрел. Потом тихо сказал:

— Я такие рисунки уже видел. В девяносто первом году. И в пятьдесят втором по архивам… — Он поднял на неё глаза. — Вы не против, если я покажу это одному человеку? Учёному. Он на биостанции работает. Может, он поймёт, что к чему.

Алиса помедлила, потом вырвала лист и отдала ему.

— Забирайте. Мне всё равно не верится, что это я.

Аркадий Моисеевич аккуратно сложил рисунок, спрятал во внутренний карман пиджака.

— Вы, Алиса, идите, отдохните. Я завтра зайду, расскажу, что он скажет. И вот ещё что… — Он помолчал. — Вы эту монету, что нашли, никому не показывайте. Спрячьте. Это не просто монета.

Алиса послушно сжала монету в кулаке и кивнула.

Они попрощались. Она пошла к калитке, чувствуя спиной его взгляд. В голове всё ещё гудело, а в ушах — тот звук, который теперь, казалось, никогда не замолкнет.

Глава 2

Утро на биостанции началось с тишины. Такой плотной, что сквозь неё проступали звуки, которых днём не разобрать: как где-то в посёлке лают собаки, как скрипит калитка у дальнего дома, как плещется вода о борта лодок у причала. Ветер доносил обрывки голосов — рыбаки возвращались с ночного лова, переговаривались, переругивались, и вместе с запахом мокрой древесины и тухлых водорослей эти голоса создавали утреннюю симфонию, которую Полуботко изучил досконально за двадцать лет. Она стала такой же привычной, как собственное дыхание.

Биостанция стояла у самого подножия Чёрной горы. Отсюда до Коктебеля было несколько километров вдоль берега, но здесь была своя жизнь, свой причал, и главное — гора рядом, массивная, дышащая древностью.

Он стоял у окна в трусах и майке, заваривал чай и смотрел на море. За окном, за полосой гальки, за причалом, где уже возился Миша, — синева, горизонт, ленивое крымское солнце. К звукам он привык, а к этому виду — нет. Каждый раз, когда глаза падали на линию горизонта, внутри что-то сжималось. Сейчас, например, сжалось. И не отпускало. Он прислушался к себе — нет, не сердце, не желудок. Что-то другое. То место, где, говорят, душа сидит. Если она вообще есть.

Чайник закипел. Полуботко плеснул кипятка в большую керамическую кружку с дурацкой надписью «Я люблю дельфинов». Подарок феодосийских экологов на прошлый Новый год. Кружка была аляповатая — дельфины с голубыми ресницами, радуга, ёлки почему-то, — но он её не выбрасывал. За годы работы здесь он привык не обращать внимания на подобные вещи. Они перестают раздражать, становятся просто вещами, частью жизни, которую уже не отделить от себя.

Он сел за стол, включил компьютер. Тот загудел, заворчал, загружаясь. Вентилятор дребезжал — давно пора заменить, да всё руки не доходили. Почта. Два письма из Симферополя — отчёты, просьбы прислать данные, обещания прислать оборудование. Оборудование не пришлют, это он знал точно. Третий год обещают. Ещё одно письмо — рассылка от журнала «Полуостров сокровищ». Тема: «Очередное чудо: дельфин-альбинос у мыса Меганом?»

Полуботко хмыкнул и нажал «удалить». Дельфины. Вечно у них дельфины.

На стене, над монитором, висела старая карта глубин заповедника. Выцветшая, с пометками, сделанными ещё его предшественником. Местами бумага пожелтела так, что цифры сливались с фоном. Полуботко перевёл взгляд на карту — и замер.

Карандашом был обведён квадрат в районе Золотых ворот.

Он не помнил, чтобы обводил. Подошёл к карте, провёл пальцем по линии. Карандаш крошился, пачкал палец — свежая, вчерашняя. Он потёр подушечкой — линия не стиралась. Только смазалась, стала шире, толще, будто кто-то специально надавил, вдавил грифель в бумагу, оставил след, который не убрать.

Ластика под рукой не было.

— Аркадий Моисеевич, — буркнул он, вытирая палец о майку. — Кто ж ещё.

Вернулся к столу, сделал глоток чая. Чай горчил. Он насыпал две ложки сахара, как всегда. Но горечь никуда не делась. Или нет? Он задержал чай во рту, прислушиваясь к ощущению. Нет, не горький. Просто никакой. Как вода из-под крана, которую пьёшь, когда уже всё равно. Он отставил кружку. Посмотрел на неё. Дельфины улыбались. Вроде бы. Или уже нет? Вроде улыбались, а теперь смотрят. Прямо на него. Сквозь радугу, сквозь ёлки, сквозь голубые ресницы. Смотрят и не моргают.

Полуботко потряс головой. Глупости. Нарисованные дельфины не могут смотреть. Просто игра света, утреннее солнце, тени.

Он отвёл взгляд.

***

За окном затарахтел гаечный ключ по пустой бочке. Звук был такой, будто кто-то отбивал ритм — тук-тук-тук, пауза, тук-тук. Полуботко выглянул: на причале возился Миша. Моторист, человек с лицом, которое, казалось, уже видело всё и ничего не ждёт от жизни, но в глазах — вот странность — ещё теплилось что-то мальчишеское, озорное, будто он только что придумал новую пакость и ждёт, когда её можно будет осуществить. Руки у Миши были в масле, лоб в поту, а вокруг него на досках веером были разложены детали лодочного мотора. Много деталей. Слишком много для одного карбюратора.

Заметив Полуботко, Миша отложил ключ и замахал рукой. Жест был отчаянный, будто он сигналил бедствие.

— Чего тебе? — крикнул Полуботко.

— Лев Григорьевич! А я тут это… карбюратор решил прочистить. А он, зараза, рассыпался.

— Карбюраторы не рассыпаются, — сказал Полуботко. — Они обижаются на плохой уход.

— Так я ж ухаживаю! Я к нему с душой…

— Это ты к бутылке с душой, — перебил его бодрый голос. — А к технике — с равнодушием и надеждой на русский авось.

К причалу, шаркая сандалиями по мокрым доскам, подходил Аркадий Моисеевич Цигель. Панама сидела на его голове с таким видом, будто она тут главная, а её владелец — так, приложение.

— Лев Григорьевич! А я к вам!

— Аркадий Моисеевич, — устало сказал Полуботко, — если вы опять пришли жаловаться, что туристы не верят в вашего змея, то я сразу скажу: я вам не касса взаимопомощи. Веры не даю.

— При чём тут вера? — Краевед картинно обиделся. — Наука! Чистая наука! Вы же учёный, вы должны понимать. Я тут такое свидетельство нашёл! Документальное!

Он поднялся на крыльцо, сел на шаткий стул, перевёл дух.

— Девушка одна рисовала. Художница из Москвы, сняла комнату у Галкиных. Позавчера была у Золотых ворот — на экскурсионном катере. И говорит: сидела, рисовала, а потом — провал. Очнулась на причале, ничего не помнит. А в скетчбуке — вот такой рисунок. — Аркадий Моисеевич развёл руками, изображая размер. — Карадаг, Золотые ворота, а из воды — нечто. Длинное, тёмное. И глаза — пустые. Две дыры, которые смотрят.

— Ну и что? — Полуботко пожал плечами. — Девушка пофантазировала. Солнечный удар.

— Это вряд ли! — Аркадий Моисеевич поднял палец. — Я по своим записям посмотрел — у меня картотека за двадцать лет. Похожие случаи уже были. Люди рассказывали — и в девяносто первом, когда дельфины дохли, и позже. А если в архивах покопаться — там и про пятьдесят второй год есть. Вы не хотите взглянуть на рисунок? Он у меня дома. Я могу принести.

— Приносите, — нехотя сказал Полуботко. — Посмотрю. Но ничего не обещаю.

— Эх, Лев Григорьевич, — вздохнул Аркадий Моисеевич. — Нет в вас романтики. Совсем вы, учёные, очерствели. Вот помру я — кто легенды хранить будет?