Евгений Дьяков – Лунное эхо (страница 9)
Однажды, в метель, когда ветер выл так, что, казалось, стены сейчас развалятся, Фаддей решился. Вышел на крыльцо, поднял голову к небу и закричал:
– Стёпка! Я здесь! Если ты есть – приди! Приди и убей меня! Легче будет!
Ветер швырнул в лицо пригоршню снега и затих. На мгновение стало так тихо, что Фаддей услышал, как стучит его собственное сердце.
А потом из тишины донёсся свист. Тот самый, дурной, бесконечный. Но теперь в нём не было насмешки – только тоска.
Фаддей рухнул на колени прямо в снег и заплакал. Впервые за девятнадцать лет.
Он перестал считать дни. Зима сменялась весной, весна – коротким летом, но для Фаддея всё было единым белым безмолвием, в котором маячила одна фигура – брат, стоящий на льду.
Иногда, возвращаясь с моря, он замечал, что сети поставлены не так, как он их оставил. Будто кто-то поправлял их, переставлял, делал работу за него. Фаддей злился, переставлял обратно, но наутро всё повторялось.
– Ты чего лезешь? – кричал он в пустоту. – Я сам! Сам справлюсь!
Однажды он не выдержал и остался на берегу, спрятавшись за перевёрнутой лодкой. Ждал долго, продрог до костей, кутаясь в тулуп и считая минуты. Уже начало смеркаться, когда он услышал шаги. Хруст снега, осторожный, крадущийся. Фаддей вцепился в борт лодки, выглянул.
У сетей никого не было. Только снег, ветер и тишина. Но когда он подошёл к проруби, то увидел, что сети лежат ровно, аккуратно, будто их поправила заботливая рука. И на снегу – ни единого следа.
Утром он проснулся от того, что кто-то стучал в дверь. Открыл – никого. На пороге лежала краюха хлеба и горшок с ухой. Фаддей огляделся – вдали, припадая на клюку, уходила старуха Акулина.
Он не окликнул. Просто забрал еду и закрыл дверь.
На следующий день история повторилась. Потом ещё раз. И ещё.
Через неделю Фаддей сам постучал к Акулине.
Она жила на краю посёлка, в маленькой избушке, где пахло сушёной травой и старым тряпьём. Увидев Фаддея, не удивилась, только кивнула на лавку:
– Садись. Есть будешь?
– Не голоден, – ответил он. – Ты чего носишь?
Акулина вздохнула, опустилась на табурет.
– А ты чего не гонишь?
– Незачем гнать.
Она помолчала, потом сказала:
– У меня тоже двое на дне. Мужики. В один год ушли, в один месяц. Сначала сыновья, потом муж – сердце не выдержало. Пошёл за ними следом, да не доплыл.
Фаддей смотрел на неё и видел в её глазах ту же пустоту, что носил в себе.
– Я с ними говорю, – продолжала Акулина. – Каждую ночь. Им легче. И мне легче. А ты молчишь. Нельзя молчать.
– Я говорил, – хрипло ответил Фаддей. – Он не пришёл.
– Придёт. Ты главное – не замолкай.
Она встала, достала из печи горшок с ухой, налила в чашку, поставила перед ним.
– Ешь. И слушай. Может, сегодня услышишь.
Фаддей ел молча. А когда вышел на улицу, уже стемнело. Луна висела над заливом – огромная, бледная, ещё не стоячая, но уже тяжёлая.
И в тишине ему почудилось дыхание. Чьё-то, рядом.
– Стёпка? – прошептал он.
Никто не ответил. Но свист не вернулся.
IV. Профессор
В начале ноября 1898 года в посёлок приехал профессор Меркулов.
Пароход из Архангельска причалил к старой пристани под вечер. На берег сошёл сухой, поджарый человек в очках, с тёмной бородкой и странным прибором, похожим на большой медный циркуль. Он нёс тяжёлый чемодан и озирался по сторонам с любопытством, которое местные сразу окрестили «городским».
– Где тут можно остановиться? – спросил он у мужиков, смоливших лодку у причала.
Те переглянулись. Чужой, сразу видно. И говорит чудно – не по-нашему, но по-русски, только слова выбирает мудрёные.
– К Петру Игнатьевичу ступайте, – сказал старший. – На маяк. Он у нас за старшого, всё про всех знает.
Профессор кивнул и зашагал вверх по тропе.
Пётр Игнатьевич Бесфамильных, смотритель маяка, встретил гостя настороженно, но вежливо. Выслушал, кивнул, пригласил в дом.
– Стало быть, учёный, – сказал он, разливая чай. – Из самого Петербурга? Чего ищете на нашем берегу?
Профессор объяснил: изучает полярные аномалии, световые явления, психологию людей в условиях долгой зимы. Особенно интересует феномен «стоячей луны», о котором писали в старых отчётах.
Пётр Игнатьевич усмехнулся.
– Про луну нашу наслышаны? Что ж, дело хорошее. Только учтите: то, что вы увидите, наукой не объяснишь.
– Наука объясняет всё, – твёрдо сказал профессор. – Просто не всё ещё объяснено.
Смотритель покачал головой, но спорить не стал.
– Вам проводник нужен? В горы, к леднику? Есть у меня на примете один. Фаддей Прокошин. Мужик крепкий, молчаливый. И ему сейчас полезно с людьми побыть.
– А что с ним? – спросил профессор.
Пётр Игнатьевич помолчал, раскуривая трубку.
– Брата утопшего носит в себе. Девятнадцать лет уже. Тяжело ему. Может, ваше общество его расшевелит.
Так Фаддей стал проводником профессора Меркулова.
Они встретились на следующий день у избы Фаддея. Профессор подошёл, постучал. Дверь открыл высокий, сутулый мужик с седыми висками и глубоко запавшими глазами. Глаза эти глянули на профессора равнодушно, скользнули по его снаряжению и остановились на лице.
– Проводник нужен? – спросил Фаддей. Голос был глухой, будто из бочки.
– Да. Профессор Меркулов, из Петербурга.
– Фаддей. – Он не протянул руки, только кивнул. – Когда идти?
– Завтра на рассвете, если можно. В горы, к западному леднику.
Профессор постоял немного, потом пожал плечами и пошёл обратно на маяк.
«Странный человек, – записал он вечером в дневнике. – Молчалив, замкнут, взгляд потухший. Точно что-то носит в себе. Интересно, что?»
Они ходили в горы три дня.
Фаддей вёл профессора по западному склону, указывал тропы, называл имена скал и бухт. Говорил только по делу, на вопросы отвечал односложно. Профессор записывал, щупал камни, брал пробы, бормотал что-то про себя.
На второй день, заночевав в охотничьей избушке, они сидели у костра. Профессор решил попытаться разговорить проводника.
– Вы здесь всю жизнь живёте, Фаддей?
– Всю.