Евгений Дьяков – Лунное эхо (страница 10)
– И никогда не хотели уехать? В город, например?
Фаддей долго молчал, глядя в огонь.
– Брат хотел, – сказал наконец. – Уехать хотел. В Архангельск.
– А вы?
– Я не хотел. Здесь остался.
Профессор ждал продолжения. Но Фаддей замолчал и больше не проронил ни слова до самого утра.
***
Профессор Меркулов вёл дневник каждый вечер. Записывал наблюдения, координаты, образцы пород, но между строк проступало другое – то, что он не решался доверить бумаге.
Он вспоминал свою мать, её рассказы о деде-священнике, который верил в чудеса. В Петербурге эти рассказы казались ему наивными суевериями, пережитками тёмного прошлого. Но здесь, в этой ледяной пустыне, где луна висела над скалами как живое существо, всё виделось иначе.
Однажды вечером, вернувшись с очередного похода, Меркулов зашёл на маяк к Петру Игнатьевичу. Старик сидел за столом, перебирал старые бумаги.
– Чай будешь? – спросил он, не оборачиваясь.
– Буду, – ответил профессор.
Они пили чай молча. Потом Пётр Игнатьевич сказал:
– Ты всё пытаешься объяснить, учёный человек. А оно не объясняется.
– Всё объясняется, – возразил Меркулов. – Просто не всё ещё объяснено.
– Ну-ну, – усмехнулся старик. – А ты вот что скажи: откуда, по-твоему, эхо берётся? Ну, обычное, которое в горах?
– Звук отражается от препятствий. Физика.
– А если нет препятствий? Если звук уходит в пустоту, а возвращается? Что тогда?
Меркулов задумался.
– Не знаю, – признался он. – Может быть, атмосферные аномалии…
– Аномалии, – повторил Пётр Игнатьевич. – А у нас тут, барин, не звук возвращается. У нас – чувства. Вина, любовь, страх. Ты это объяснишь своей физикой?
Профессор молчал.
– То-то, – сказал старик и подлил чаю.
***
В ту ночь Меркулов долго не мог уснуть. Лежал в своей каморке, слушал, как за стеной ворочается Фаддей, и думал о словах смотрителя.
«Чувства, – повторял он про себя. – Эмоции. Материализованные эмоции. Если это правда, то вся наука летит к чёрту».
Он вспомнил лекции в университете, профессоров, которые с пеной у рта доказывали, что всё в мире подчинено строгим законам. А если есть то, что эти законы нарушает? Если есть то, что нельзя измерить приборами?
Он зажёг свечу, достал дневник и написал:
***
На третью ночь, вернувшись в посёлок, профессор проснулся от странного чувства. Ему показалось, что в избе кто-то есть. Он сел на кровати, прислушался.
Фаддей сидел у окна и смотрел на луну. Лицо его в холодном свете казалось вырезанным из камня.
– Не спится? – спросил профессор.
Фаддей не ответил. Только спросил, не оборачиваясь:
– Ты веришь, барин, что мёртвые могут возвращаться?
Меркулов помолчал, подбирая слова.
– Как учёный – нет. Как человек… иногда мне кажется, что я слышу голос матери. Но это память, Фаддей. Игра уставшего мозга.
– А если не игра? – Фаддей повернулся к нему. В глазах его было что-то такое, от чего профессору стало не по себе. – Если они приходят по-настоящему? Не во сне, а вот так, за окно?
– Тогда, – Меркулов надел очки, будто они могли защитить его от этого разговора, – тогда нам придётся переписывать все законы физики.
«Переписывать законы, – думал Меркулов, глядя на застывшее лицо проводника. – А если законы писаны не нами? Если есть то, что мы никогда не сможем объяснить, а можем только засвидетельствовать? Что тогда?»
Он вспомнил свою мать, её рассказы о деде-священнике, который верил в чудеса. Тогда, в Петербурге, эти рассказы казались ему наивными суевериями. Теперь…
Он тряхнул головой, отгоняя мысли. Наука. Только наука.
– Законы, – усмехнулся Фаддей. – У нас тут свои законы, барин. Луна открывает ухо – и всё тайное становится явным.
Профессор хотел возразить, но не успел.
В окно тихо, но отчётливо постучали.
Фаддей вздрогнул. Меркулов вскочил, схватил лампу, поднёс к стеклу.
За окном никого не было. Только лёд, снег и лунная дорожка, уходящая в темноту.
– Показалось, – сказал профессор.
– Нет, – ответил Фаддей. – Он пришёл.
V. Явление
В ночь на 28 ноября Фаддей закричал во сне.
Меркулов спал чутко – сказывалась привычка, выработанная в долгих экспедициях, когда каждую минуту ждёшь обвала или нападения зверя. Он вскочил, нашарил очки, керосиновую лампу. Свет выхватил из темноты бревенчатые стены, печь, стол – и Фаддея, стоящего посреди комнаты босиком, в длинной холщовой рубахе.
Проводник смотрел в окно. Лицо его было белее снега за стеклом. Губы шевелились беззвучно.
– Фаддей! – Меркулов шагнул к нему, поднял лампу выше. – Что случилось?
Фаддей не обернулся. Он смотрел на окно, на заледенелое, покрытое причудливыми узорами стекло – и профессор проследил его взгляд.
С наружной стороны, на матовой поверхности, отчётливо проступил след.
Отпечаток человеческой ладони. Пятерня, растопыренные пальцы, чуть согнутые, будто тот, кто стоял за окном, прижимал ладонь к стеклу изо всех сил.
А за окном – за этим тонким, хрупким барьером – в густом, почти осязаемом лунном свете стояла фигура.
Фигура стояла неподвижно, но вода продолжала стекать с её лохмотьев, замерзая на лету. Каждая капля, падая на подоконник, звенела тонко и жалобно, будто маленький колокольчик. Лицо было мокрым, распухшим, с белыми, незрячими глазами – но это было лицо Фаддея. Точная копия, только вывернутая наизнанку, выпившая всю его боль за девятнадцать лет.
Фаддей смотрел на него и не мог отвести взгляд. В голове билась одна мысль: «Это я. Это я, если бы утонул тогда. Это я, каким меня видит Стёпка».
– Боже мой, – прошептал профессор.
Фигура снова ударила в стекло. Сильнее. И ещё. И ещё.
С каждым ударом Фаддей вздрагивал, будто его били наотмашь. Из угла его рта потекла тонкая струйка крови – он прокусил губу, стараясь не закричать. Каждый удар отдавался в груди тяжёлым толчком. Тот самый камень, что рос в нём девятнадцать лет, пульсировал в такт, готовый разорвать его изнутри.
– Не подходи! – крикнул Меркулов, хватая ружьё, висевшее на стене. – Это галлюцинация! Массовая истерия! Я выстрелю!