Евгений Дьяков – Лунное эхо (страница 11)

– Не надо, – хрипло сказал Фаддей. – Он не уйдёт. Я его звал. Девятнадцать лет звал. Он пришёл.

Он шагнул к окну, прямо навстречу фигуре.

– Степан, – сказал он. Голос его был тихим, но твёрдым. – Ты пришёл. Я знал, что придёшь.

Фигура замерла. Рука её, занесённая для нового удара, опустилась.

Фаддей подошёл к самому стеклу. Теперь их разделял только тонкий слой льда и мутного, заиндевевшего стекла.

– Я не хотел, – заговорил Фаддей. – Я никогда не хотел, чтобы ты уходил. Я просто… я не знал, как сказать, что ты мне нужен. Что я без тебя – никто. Пустое место.

Он провёл ладонью по стеклу, там, где с той стороны лежала ладонь фигуры.

– Я помню, как ты маленьким засыпал у меня на руках. Как звал: «Фадя, не уходи». А я уходил – в море, по делам, по своей дурацкой взрослой жизни. И думал: успею ещё. Наговорюсь ещё. Наживусь ещё.

Голос его дрогнул.

– А ты ушёл. И я остался один. И девятнадцать лет ношу это в себе. Твою книжку на столе. Твою шапку на гвозде. Твой свист дурацкий, который мне снится каждую ночь.

Он прижался лбом к стеклу.

– Прости меня, брат. Если можешь – прости. Я бы всё отдал, чтобы вернуть тот вечер. Чтобы сказать тебе тогда: «Останься. Ты мне нужен. Ты – всё, что у меня есть».

Фигура стояла неподвижно. Потом, медленно, очень медленно, её губы шевельнулись.

Фаддей прочитал по губам:

– Я знаю. Я всегда знал.

И ещё одно слово, беззвучное, но отчётливое:

– Прощаю.

Фаддей закрыл глаза. По лицу его текли слёзы.

Меркулов, не помня себя, всё же нажал на спуск. Грохот выстрела разорвал ночь. Стекло брызнуло осколками, ледяной воздух ворвался в комнату – и фигура за окном исчезла. Просто растаяла, как облако пара, оставив после себя только мокрый след на подоконнике и запах тины.

– Зачем? – Фаддей обернулся к профессору. В глазах его не было злобы, только усталость. – Он же простил. Я слышал.

Меркулов опустил ружьё. Руки его дрожали.

– Я… я не знаю. Мне показалось…

Фаддей медленно опустился на колени. Поднял с пола осколок стекла, поднёс к лицу, посмотрел сквозь него на луну.

– Ушёл, – сказал он. – Теперь совсем ушёл.

VI. Прощение

Меркулов просидел с ним до утра.

Он то разжигал погасшую лампу, то подходил к разбитому окну, вглядываясь в темноту, то снова садился рядом с Фаддеем. Профессор бормотал что-то себе под нос – про оптические аномалии, про преломление света в холодном воздухе, про то, что утомлённый мозг способен порождать любые видения. Слова его были Фаддею чужды, непонятны, да он и не слушал.

Фаддей молчал, смотрел на свои руки, не замечая холода, сочившегося из разбитого окна, и в глазах его что-то медленно, мучительно менялось.

– Я не хотел, – сказал он наконец. – Я просто… устал. Всю жизнь я за него отвечал. За каждый его шаг, за каждый вздох. А он вырос и захотел свободы. И я… я не удержал. Не потому, что не мог. Потому что обиделся. Подумал: пусть идёт. Пусть узнает, каково одному.

Он провёл ладонью по лицу, размазывая кровь с прокушенной губы.

– Я ждал, что он вернётся. Через час, через два. Думал: постоит на льду, остынет, придёт обратно. А он не пришёл. И я не пошёл за ним.

– Это несчастный случай, – твёрдо сказал Меркулов. – Вы не могли знать.

– Знал, барин, – Фаддей поднял глаза. – Я знал, что лёд тонкий. А когда он пошёл – я слышал. Слышал, как трещит под ногами. И не окликнул. Не остановил. Не вернул…

Он помолчал, собираясь с силами.

– Девятнадцать лет я носил это в себе. Думал: если буду молчать, если никому не скажу – оно рассосётся. Заживёт. Я же крепкий, я всё вынесу. Но оно не зажило. Оно гнило внутри.

Меркулов хотел возразить, подобрать слова, но Фаддей опередил его:

– Сегодня он пришёл. Не мстить. Не убивать. Он смотрел на меня и ждал. Чего? Я не понял. Думал, прощения. Но он не просил прощения. Он сам пришёл простить.

Фаддей встал, подошёл к разбитому окну. Поднял с пола брошенный тулуп, прикрыл им проём, чтобы в избу не задувало. Ветер всё равно пробивался, трепал волосы, но в комнате стало потише. Луна освещала лицо Фаддея – и профессор с удивлением заметил, что оно больше не кажется каменным.

– Я его простил, – сказал Фаддей. – Себя простил. Ему теперь спокойно.

– Откуда вы знаете? – тихо спросил Меркулов.

Фаддей не ответил. Но на губах его – впервые за все эти годы – появилось подобие улыбки.

– Он улыбнулся, – сказал он. – Перед тем как исчезнуть. Как тогда, в детстве, когда я вытащил его со скал. Он улыбнулся и сказал: «Ты мой брат».

***

Утром Меркулов долго сидел над своим отчётом.

Перо двигалось медленно, с остановками. Он писал о галлюцинациях, об отравлении спорыньёй. Он старательно подбирал научные термины, чтобы закрыть щель, через которую в его стройную картину мира просочилось нечто необъяснимое.

Но в конце приписка вышла другой.

«Это заставляет задуматься. Не о сверхъестественном, нет. Но о некоем неизученном свойстве человеческой психики в условиях экстремальной изоляции и определённого света. Возможно, лунный свет в этой долине содержит частоты, вызывающие сильнейшие галлюцинации, питающиеся материалом подсознания. Или же… мы столкнулись с формой природного явления, регистрирующего не звук, но саму эмоцию.

Я, профессор В. С. Меркулов, свидетельствую: в ночь на 28 ноября 1898 года я видел нечто, не поддающееся научному объяснению. Но, как учёный, я обязан предположить, что завтра, при свете дня, найдётся объяснение и этому».

Он отложил перо, перечитал написанное. Поморщился, зачеркнул последнюю фразу. Написал новую:

«Рекомендую дальнейшее изучение феномена силами не только географов, но и специалистов по нервным болезням. Явление сие метко прозвано местными „лунным эхом“. Эхо не звука, но поступка, чувства».

Профессор аккуратно сложил листы, убрал в полевую сумку. Перед отъездом он зашёл на маяк к Петру Игнатьевичу Бесфамильных.

– Я уезжаю, – сказал он. – Благодарю за гостеприимство.

– Запишете всё, что видели? – спросил смотритель.

– Запишу.

– И про Фаддея?

– И про Фаддея.

Пётр Игнатьевич кивнул.

– А мы в свою хронику запишем. Для памяти.

Он раскрыл тяжёлую книгу в кожаном переплёте, обмакнул перо в чернильницу. Писал долго, тщательно выводя каждое слово.

«1898 год, ноября 28. В ночь стоячей луны явился двойник к Фаддею Прокошину, брата его утопшего, Степана. Двойник стучал в окно, беззвучно, и с каждым ударом Фаддей вздрагивал, будто его били. Профессор стрелял из ружья – рассеял. Но Фаддей сказывал потом: «Он простил меня. И я себя простил». И более не говорил о том никому, но лицо у него стало другое – лёгкое, будто камень с души сняли.

Знать бы, сколько таких двойников ходит по Щелье в эту пору. И сколько ещё придёт».

Пётр Игнатьевич закрыл хронику, поднялся на маяк и долго смотрел на залив. Лёд стоял, как и девятнадцать лет назад, – белый, безмолвный, намертво схвативший воду.

Но в морозной тишине ему почудилось дыхание – глубокое, ровное, успокоенное. Будто сам Фаддей, там, внизу, наконец перестал сжиматься от вины.

– Девятнадцать лет – не срок, – сказал Пётр Игнатьевич луне. – Луна запоминает надолго.

Луна молчала. Но свет её, казалось, стал чуть мягче, чуть теплее.