Евгений Дьяков – Лунное эхо (страница 8)

– Сейчас? – Степан шагнул к двери. – А поеду.

– Куда ты пойдёшь? Заплутаешь впотьмах!

– Найду дорогу.

– Лёд тонкий.

– Не твоя забота.

Фаддей мог остановить его. Мог схватить за руку, прижать к стене, запереть дверь – он был сильнее, тяжелее, старше. Но вместо этого он стоял и смотрел, как брат накидывает тулуп, нахлобучивает шапку, выходит в сени.

– Степка, – окликнул он. – Вернись.

Степан обернулся. В глазах – злость, обида и что-то ещё, очень похожее на надежду.

– Скажи, что я нужен, – тихо сказал он. – Всего одно слово. Скажи – останусь.

Фаддей молчал.

Он хотел сказать. Правда хотел. Но слова застряли где-то в горле, в том самом месте, где много лет назад он проглотил обиду на отца, на мать, что умерла слишком рано, на весь белый свет.

– Делай как знаешь, – выговорил наконец Фаддей. И отвернулся к окну.

Дверь хлопнула.

Фаддей стоял, глядя на мутное, заиндевевшее стекло. За окном мелькнула тень – Степан прошёл мимо, к заливу. Фаддей видел его силуэт, удаляющийся по снегу, и вдруг ему показалось, что брат уходит не просто в ночь – уходит навсегда.

Он рванулся было к двери, но остановился.

– Сам придёт, – сказал он вслух. – Постоит на морозе, остынет и вернётся.

И сел обратно к столу.

Он сидел час, другой. Смотрел на огонь в печи, на тени, пляшущие по стенам. Вспоминал, как Степан маленьким засыпал у него на руках, как доверчиво прижимался, как звал: «Фадя, не уходи». И как он, Фаддей, отдавал ему последний кусок, последнее тепло, последний вздох.

Всё это время в груди у него рос камень. Не тот, что потом будет давить девятнадцать лет, – пока ещё маленький, острый, только начинающий врастать в мясо. Фаддей ещё не знал, что это такое. Но уже чувствовал: что-то важное уходит безвозвратно.

«Вернётся», – думал он снова и снова.

А потом услышал треск.

Далеко, со стороны залива. Тонкий, звенящий звук – так трещит молодой лёд, когда не выдерживает тяжести.

Фаддей вскочил, прильнул к окну.

Луна стояла над заливом огромная, неестественно яркая. Лёд светился изнутри белым, молочным светом. И там, далеко, почти у самого горизонта, мелькнула тёмная фигура. Она стояла неподвижно, а потом вдруг исчезла.

– Нет, – выдохнул Фаддей. – Нет!

Он выбежал из избы, бросился к берегу. Лёд под ногами хрустел, прогибался, но Фаддей бежал, не замечая. Бежал туда, где только что видел брата.

Добежал до полыньи. Чёрная вода, пар над ней, и никого.

– Стёпка! – закричал он. – Стёпка!

Тишина.

Фаддей упал на колени. Смотрел в чёрную воду и не мог поверить, что это случилось. Что он стоял в избе, думал «вернётся», а брат в это время тонул.

– Прости, – шептал он. – Прости меня, дурака. Прости, Стёпка.

Вода молчала.

На берегу он просидел до утра. А когда рассвело, пошёл в посёлок и сказал:

– Степан утонул. В полынье. Лёд тонкий.

Мужики переглянулись, но спрашивать не стали. Вышли на лёд, нашли полынью, баграми достали тело.

Фаддей стоял на берегу и смотрел, как брата кладут на сани, укрывают рогожей. Степан был лёгкий, почти невесомый – голодная зима, худой парень. И лицо у него было спокойное, будто он просто уснул.

Только глаза открыты. Смотрят в небо.

Фаддей подошёл, закрыл брату глаза. Рука дрожала.

– Прости, – сказал он ещё раз.

Степан молчал.

III. Молчание

Хоронили Степана через три дня.

Могилу долбили весь день – земля промёрзла на совесть, но утопленника, по обычаю, нельзя оставлять до весны. Степана отпевали в старой часовне, хоронили на кладбище у скал, откуда видно море.

Фаддей стоял у края могилы, смотрел, как гроб опускают в землю. Рядом шептались бабы:

– Сам ушёл… Не удержал, значит…

– Брат всё-таки… Не доглядел…

Каждое слово входило в него, как заноза, оставалось под кожей, гнило.

– Господь простит, – сказал священник, брызгая на гроб святой водой. – А ты, Фаддей, простишь ли?

Фаддей не ответил.

Он стоял и смотрел, как комья мёрзлой земли стучат по крышке гроба. Стук этот он будет слышать потом девятнадцать лет.

В избу вернулся затемно.

На столе всё ещё лежала книга Степана – Пушкин, раскрытая на той странице, где брат читал в последний раз. На гвозде висела его шапка. В углу стояли сапоги – стоптанные, старые, но ещё хранящие форму его ног.

Фаддей сел на лавку, обхватил голову руками.

– Зачем я не остановил? – шептал он в темноту. – Зачем не сказал? Всего одно слово. Одно слово, дурак!

Он просидел так до утра. А утром встал, затопил печь, сварил уху. Съел сам – впервые за трое суток. Потом вышел во двор, взял топор и пошёл в лес – за дровами.

Работать. Только работать. Чтобы не думать.

Первое время соседи заходили – жалели, приносили еду, пытались утешить. Фаддей принимал молча, кивал, но в разговоры не вступал. А через неделю перестал открывать дверь.

Он выходил только в море.

В море было легче. Там не надо было думать – там надо было работать. Ставить сети, выбирать улов, грести против ветра, пока руки не начинали дрожать от усталости. Фаддей греб так, будто хотел догнать кого-то, кто ушёл далеко-далеко и не собирался возвращаться.

Он ставил сети там же, где они ставили со Степаном. Каждый раз, забрасывая снасть, он слышал голос брата: «Не туда, Фаддей, тут камни, сеть порвёшь». Степан всегда лучше чувствовал море. А Фаддей чувствовал только тяжесть вёсел и холодную воду, обжигающую руки даже сквозь рукавицы.

Возвращался, сдавал улов, брал новую снасть и снова уходил. Люди на пристани перестали с ним заговаривать – взгляд у Фаддея был такой, что всякое слово застревало в горле. Только качали головами вслед: «Тронулся мужик, тронулся…»

По ночам он не спал.

Ляжет на лавку, закроет глаза – и слышит свист. Тот самый, дурной, бесконечный, которым Степан дразнил его в детстве. Свист метался по избе, от стенки к стенке, и Фаддей вскакивал, хватал топор, выбегал на крыльцо – никого. Только луна и снег.

– Стёпка, – шептал он в темноту. – Прости. Прости меня, дурака.

Темнота молчала. Но свист возвращался, стоило только лечь обратно.