Евгений Дьяков – Лунное эхо (страница 7)
Степан злился, но стоял. А когда возвращались в избу и растирали друг другу спины, Фаддей вдруг замечал, что брат улыбается.
– Чего лыбишься? – спрашивал он.
– Хорошо, – отвечал Степан. – Вместе же.
И Фаддей, сам не зная почему, улыбался в ответ.
Отец учил их промыслу сурово, без скидок на возраст. Показывал, как ставить сети, как смолить лодку, как править в шторм. Фаддей схватывал тяжело, но упорно – мог повторять одно и то же сотню раз, пока не получалось. Степан учился легко, быстро, но отец хмурился:
– Легко пришло – легко ушло. Ты, Степан, на усердие надейся, а не на удачу.
Степан обижался. Фаддей не понимал, за что. Отец же правду говорит.
Вечерами, когда отец уходил к соседям, Степан доставал книги. Привозил их из Архангельска, куда ездил с рыбаками, читал вслух при свете лучины.
– Ты слушаешь? – спрашивал он.
– Слушаю, – отвечал Фаддей. И правда слушал, хоть и не понимал половины.
– Там про другую жизнь, – говорил Степан. – Про города, про моря, про людей, которые не рыбу ловят, а книги пишут.
– А чем рыба плоха? – пожимал плечами Фаддей.
– Ничем. Но хочется же… другого.
Фаддей молчал. Он не знал, чего ему хочется. У него было море, был брат, был отец. Этого, казалось, достаточно.
***
Когда отец умер, Фаддею шёл двадцать пятый год, Степану – двадцать первый.
Старик слег в одночасье – простудился в море, провалялся неделю и отдал концы. Перед смертью призвал старшего сына к постели, долго смотрел на него запавшими, выцветшими глазами и сказал:
– Ты за него в ответе. Не дай пропасть.
Фаддей кивнул. Он и так знал.
Отец закрыл глаза.
Хоронили его на старом кладбище у скал, откуда видно море. Степан плакал, утирая слёзы рукавом. Фаддей стоял молча, смотрел, как гроб опускают в мёрзлую землю, и думал о том, что теперь всё. Теперь он за всё ответчик.
II. Братья
Годы после смерти отца текли ровно, как вода в заливе в безветренный день.
Фаддей вёл хозяйство, ставил сети, чинил лодку. Степан помогал, но без огонька – делал, что скажут, и сразу уходил к своим книгам. Они мало говорили – не потому, что поссорились, а потому что каждый жил своим.
Но иногда, по вечерам, Степан откладывал книгу и начинал разговор.
– Фаддей, ты никогда не думал уехать? – спросил он однажды.
– Куда?
– Ну… в город. В Архангельск. Там лесопильни, работа есть. Люди живут, не только рыбой.
Фаддей долго молчал, раскуривая трубку.
– А здесь чем плохо?
– Скучно, – вздохнул Степан. – Всё одно и то же. Море, сети, рыба. А там – театры, книги, люди умные.
– Ты и так умный, – сказал Фаддей. – Книжек начитался.
– Этого мало. Я хочу… – Степан запнулся, подбирая слова. – Я хочу, чтобы меня кто-то слушал. Понимал. А ты… ты только молчишь.
Фаддей промолчал и на это.
Степан помогал соседям. Часто уходил к Савелию, старому рыбаку, чинить сети, править лодку. Фаддей видел это и молчал, но внутри закипало что-то похожее на ревность.
– Ты чего к Савелию всё ходишь? – спросил он однажды. – У нас своих дел полно.
– А что, нельзя? – Степан удивился. – Он один живёт, ему помочь надо. А ты и без меня справляешься.
– Справляюсь, – согласился Фаддей. – Но ты брат, не чужой человек. Мог бы и дома…
– Дом – это ты? – вдруг резко спросил Степан. – Ты у меня дом? Ты со мной говоришь? Ты меня слышишь?
– Того! – Степан вскочил, заходил по избе. – Ты всё молчишь! Я для тебя как пустое место. Работа есть – делай, дело есть – говори. А поговорить – так ты в стену смотришь!
– Я не умею говорить, – тихо сказал Фаддей. – Ты знаешь.
– А учиться? – Степан остановился, посмотрел на брата. – Я же учусь. Книжки читаю, думаю. А ты так и будешь молчать всю жизнь?
Фаддей не ответил. Он снова уставился в стену.
Степан махнул рукой и ушёл к Савелию. Вернулся затемно, лёг спать, не сказав ни слова.
***
В ту ночь Фаддей долго не спал. Лежал, глядел в потолок и думал: а ведь брат прав. Он не умеет говорить. Не умеет сказать, как ему страшно за Степана, когда тот уходит в море. Не умеет сказать, как радуется, когда брат возвращается. Не умеет сказать даже «люблю».
А надо бы.
Утром он хотел заговорить. Подошёл к Степану, открыл рот – и не смог. Только спросил:
– Ухи будешь?
Степан посмотрел на него долгим, странным взглядом и кивнул.
– Буду.
И всё. Опять молчание.
Лиса передушила кур в тот год, когда Степан окончательно решил уезжать.
Фаддей вышел утром во двор, насчитал семь тушек, присыпанных снегом. Постоял, помолчал, потом зашёл в избу.
– Твоя работа, – сказал он. – Забыл засов починить.
– Моя? – Степан отложил книгу. – А ты вчера куда смотрел? Я с вечера сети ставил, ты дома сидел!
– Я – дома? Я сеть чинил, пока ты носом в бумажки уткнулся.
– Бумажки? Это Пушкин, между прочим.
– Пушкин? – Фаддей усмехнулся. – А Пушкин твой кур вернуть сможет?
Степан побелел. Встал. Книга упала на пол, раскрылась корешком вверх.
– Ты… ты всегда так! Думаешь, раз старший – всё тебе можно. Решать за меня. Судить. Я двадцать один год терплю, Фаддей. Двадцать один год я для тебя – сопляк, который ничего не умеет. А я уеду. И ты останешься один. Понял? Один!
Фаддей смотрел на брата и вдруг увидел то, чего не замечал раньше: Степан уже не мальчик. У него жёсткая линия подбородка, отцовская. И глаза – не материны: холодные, чужие.
– Езжай, – сказал Фаддей. – Хоть сейчас.